Санкт-Петербург Издательство "азбука" 2001 Nesmrtelnost ё Milan Kundera, 1990 Перевод с чешского Нины Шульгиной Оформление Вадима Пожидаева

Вид материалаДокументы

Содержание


Черные очки
Подобный материал:
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   62
^

ЧЕРНЫЕ ОЧКИ




Аньес, увидев сестру по возвращении с Мартиники, вовсе не заключила ее

в объятия, как человека, спасшегося от гибели, а осталась поразительно

холодной. Она не видела сестры, она видела лишь черные очки, эту трагическую

маску, которая пожелает задать тон последующей сцене. Словно не замечая этой

маски, она сказала: "Лора, ты страшно похудела". И только затем подошла к

ней и, как принято во Франции между знакомыми, слегка коснулась губами ее

щек.

Если учесть, что это были первые слова после столь драматических дней,

то нельзя не признать, что они были весьма неуместны. Они не касались ни

жизни, ни смерти, ни любви, они касались пищеварения. Но даже это само по

себе было бы не так скверно, в конце концов Лора охотно говорила о своем

теле и считала его метафорой своих чувств. Гораздо худшим представлялось то,

что эта фраза сказана была не с заботливостью, не с печальным восхищением

перед страданием, ставшим причиной похудания, а с очевидной и усталой

неприязнью.

Нет сомнения, что Лора точно подметила тон сестринского голоса и поняла

его смысл. Но она тоже сделала вид, что не понимает того, что имеет в виду

Аньес, и проговорила голосом, полным страдания:

- Да, я похудела на семь кило.

Аньес хотела сказать: "Хватит! Хватит уже! Это продолжается слишком

долго! Перестань наконец!" - но она совладала с собой и ничего не сказала.

Лора подняла руку:

- Взгляни, это же не моя рука, это же палочка... Я не могу надеть ни

одной юбки. Все сваливаются с меня. И кровь идет из носа... - и она, словно

желая подтвердить свои слова, закинула голову и долго и шумно вдыхала и

выдыхала носом.

Аньес смотрела на это исхудавшее тело с неодолимой антипатией, и ей на

ум пришла такая мысль: куда подевались семь килограммов, которые потеряла

Лора? Рассеялись, как израсходованная энергия, где-то в лазури? Или ушли с

ее экскрементами в сточную трубу? Куда подевались семь кило невосполнимого

Лориного тела?

Меж тем Лора сняла черные очки и положила их на полку камина, о который

опиралась. И обратила к сестре припухшие глаза, как за минуту до этого

обратила их к Полю.

Сняв очки, она словно обнажила лицо. Словно разделась. Но не так, как

раздевается женщина перед любовником, а скорее как перед врачом, взваливая

на него всю ответственность за свое тело.

Аньес не сумела удержать фразу, вертевшуюся у нее в голове, и сказала

вслух:

- Хватит! Прекрати наконец! У нас уже нет сил. Разойдешься с Бернаром,

как разошлись миллионы женщин с миллионами мужчин, не угрожая при этом

самоубийством.

Можно было бы предположить, что после стольких недель бесконечных

разговоров, когда Аньес клялась ей в своей сестринской любви, этот взрыв

должен был бы поразить Лору, однако Лора отреагировала на слова Аньес, как

будто давно была к ним готова. Она сказала совершенно спокойно:

- Тогда я тебе скажу, что я думаю. Ты не знаешь, что такое любовь, ты

никогда этого не знала и никогда не узнаешь. Любовь никогда не была сильной

твоей стороной.

Лора знала, в чем уязвима сестра, и Аньес испугалась этого; она поняла,

что Лора говорит теперь лишь потому, что ее слышит Поль. Неожиданно

выяснилось, что речь вообще шла не о Бернаре: вся драма самоубийства вообще

его не касалась; эта драма рассчитана была только на Поля и на Аньес. И еще

ей пришло в голову, что если человек начинает бороться, то он приводит в

действие силу, которая не довольствуется лишь первой целью, и что за первой

целью, какой для Лоры был Бернар, существуют еще и последующие.

Схватка уже была неизбежной. Аньес сказала:

- В том, что ты потеряла из-за него семь килограммов, существенное

доказательство любви, которое отрицать трудно. И все-таки кое-что мне

непонятно. Если я кого-то люблю, то хочу для него только хорошего. Если

кого-то ненавижу, то желаю ему плохого. А ты в последние месяцы мучила

Бернара и мучила нас. Что здесь общего с любовью? Ничего.

Представим себе гостиную в виде театральной сцены: сразу же направо

камин, с противоположной стороны сцена закрыта книжным шкафом. Посреди, на

заднем плане, диван, низкий столик и два кресла. Поль стоит посреди комнаты,

Лора - у камина и в упор глядит на Аньес, застывшую в двух шагах от нее.

Взгляд Лориных опухших глаз обвиняет сестру в жестокости, непонимании и

холодности. В то время как Аньес говорит, Лора отступает от нее к середине

комнаты, где стоит Поль, как бы выказывая этим отступательным движением

изумленный страх перед несправедливым наскоком сестры.

Оказавшись шагах в двух от Поля, она остановилась и повторила:

- Ты не знаешь, что такое любовь. Аньес прошла вперед и заняла Лорино

место у камина. Она сказала:

- Я понимаю, что такое любовь. В любви самое главное тот, кого мы

любим. Речь о нем и ни о чем более. И я спрашиваю, что значит любовь для

того, кто не способен ничего видеть, кроме самого себя. Иначе говоря, что

понимает под словом "любовь" абсолютно эгоцентричная женщина.

- Спрашивать, что такое любовь, не имеет никакого смысла, моя дорогая

сестра, - сказала Лора. - Ты либо испытала любовь, либо не испытала. Любовь

- это любовь, и ничего больше о ней не скажешь. Это крылья, которые бьются в

моей груди и толкают меня к поступкам, кажущимся тебе безрассудными. И это

именно то, чего с тобой никогда не бывало. Ты сказала, что я не способна

никого видеть, кроме себя. Но тебя я вижу, и вижу насквозь. Когда в

последнее время ты меня уверяла в своей любви, я хорошо знала, что в твоих

устах это слово лишено всякого смысла. Это была лишь хитрость. Довод,

который призван был меня успокоить. Помешать мне нарушить твой покой. Я тебя

знаю, моя дорогая сестра: ты всю жизнь живешь по другую сторону любви.

Совершенно по другую. За пределами любви.

Обе сестры говорили о любви, впиваясь друг в друга копями ненависти. И

мужчина, присутствовавший при этом, впадал в отчаяние. Ему хотелось что-то

сказать, что смягчило бы невыносимое напряжение:

- Мы все трое устали. Расстроены. Хорошо бы нам всем куда-нибудь уехать

и забыть о Бернаре.

Но Бернар был уже давно забыт, и вмешательство Поля способствовало лишь

тому, что словесный поединок сестер сменился молчанием, в котором не было ни

грана сочувствия, ни единого примиряюще го воспоминания, ни малейшего

осознания кровных уз или семейного единогласия.

Попытаемся охватить взором всю сцену целиком: вправо, опершись о камин,

стояла Аньес; посреди комнаты, повернувшись лицом к сестре, стояла Лора, а в

двух шагах слева от нее - Поль. И Поль сейчас махнул рукой в отчаянии

оттого, что не способен воспрепятствовать ненависти, столь безрассудно

вспыхнувшей между женщинами, которых он любил. Словно желая в знак протеста

отойти от них как можно дальше, он пошел к книжному шкафу. Прислонившись к

нему спиной, он отвернулся к окну, стараясь не смотреть на них.

Аньес заметила черные очки, положенные на полку камина, и непроизвольно

протянула к ним руку. Она оглядывала их с ненавистью, словно держала в руке

две почерневшие Лорины слезы. Неприязнь ко всему, что исходило от тела

сестры, переполняла ее, и эти большие стеклянные слезы представлялись ей

одним из его секретов.

Лора смотрела на Аньес и видела свои очки в ее руках. Этих очков вдруг

стало не хватать ей. Ей нужен был щит, флер, которым она завесила бы лицо от

ненависти сестры. Но при этом она не решалась сделать четыре шага в ее

сторону и взять у нее из рук очки. Она боялась ее. И оттого с каким-то

мазохистским исступлением отдалась уязвимой обнаженности своего лица, на

котором были отпечатаны все следы ее страданий. Она хорошо знала, что Аньес

не выносит ее тела, ее разговоров о теле, о семи килограммах, которые она

потеряла, знала это интуитивно, чутьем и, наверное, именно потому, из

протеста, хотела в эту минуту быть как нельзя более телом, покинутым,

отброшенным телом. Это тело она хотела положить посреди гостиной и оставить

его. Оставить лежать здесь неподвижным и тяжелым грузом. А если бы оно стало

мешать им, принудить их взять это тело, ее тело, один за руки, другой за

ноги, и вынести его из дому, как выносят ночью тайно на улицу негодные

старые матрацы.

Аньес стояла у камина и держала в руке черные очки. Лора была посреди

гостиной, но вот она уже начала маленькими шажками пятиться от сестры. Потом

она сделала еще один, последний шаг назад, и ее тело спиной вплотную

прижалось к Полю, совсем вплотную, ибо за Полем был книжный шкаф и он никуда

не мог отступить. Лора отвела руки назад и крепко прижала обе ладони к

бедрам Поля. И, откинув голову, приникла ею к его груди.

Аньес - с одной стороны комнаты, в руке - черные очки; с другой стороны

напротив нее, вдалеке, как недвижная скульптура, стоит Лора, прильнувшая к

Полю. Они оба застыли, словно каменные. Никто не произносит ни звука. И лишь

минуту спустя Аньес разнимает указательный и большой пальцы, и черные очки,

этот символ сестринской печали, эта метаморфическая слеза, падают на

каменные плитки у камина и разбиваются вдребезги.


Часть 4. Hоmо Sentimentalis