Рабле Гаргантюа и Пантагрюэль

Вид материалаДокументы

Содержание


Глава vii
Глава viii
Подобный материал:
1   ...   46   47   48   49   50   51   52   53   ...   64
ГЛАВА IV


Отчего птицы острова Звонкого - перелетные


- Вы нам объяснили, как от кардинцов рождается папец, кардинцы - от

епископцов, епископцы - от священцов, священцы - от клирцов, - сказал

Пантагрюэль, - а теперь я желал бы знать, откуда у вас берутся клирцы.

- Все они - птицы перелетные, и прибывают они к нам из дальних стран, -

отвечал Эдитус, - одни - из чрезвычайно обширной страны под названием

Голодный день, другие же из страны западной под названием Насслишкоммного.

Оттуда клирцы ежегодно слетаются к нам целыми стаями, покидая отцов,

матерей, друзей и родичей своих. Вот каков там обычай: когда в стране

Насслишкоммного в каком-нибудь знатном доме народится слишком много детей,

все равно - мужеского или женского пола, то если бы каждый из них получил

свою долю наследства, как того хочет разум, требует природа и велит господь

бог, дом был бы разорен. Потому-то родители и сбывают их с рук на наш

остров, даже если они обитатели острова Боссара.

- Уж верно, вы разумеете Бушар, что близ Шинона, - заметил Панург.

- Нет, Боссар, от слова боссю, то есть горбатый, - возразил Эдитус, -

дети-то ведь у них почти что все горбатые, кривые, хромые, однорукие,

подагрики, уроды и калеки, даром бременящие землю.

- Этот обычай, - молвил Пантагрюэль, - прямо противоположен

соблюдавшимся в былое время правилам посвящения девушек в весталки, каковые

правила, по свидетельству Лабеона Антистиях, воспрещали возводить в этот сан

девушку с каким-либо душевным пороком, каким-либо изъяном в органах чувств

или же каким-нибудь физическим недостатком, хотя бы даже крошечным и

незаметным.

- Я поражаюсь, - продолжал Эдитус, - как это тамошние матери еще носят

их девять месяцев во чреве: ведь в своем доме они не способны выносить их и

терпеть дольше девяти, а чаще всего и семи лет, - они накидывают им поверх

детского платья какую ни на есть рубашонку, срезают с их макушек, творя при

этом заклинания и умилостивительные молитвы, сколько-то там волосков,

точь-в-точь как египтяне, которым, для того чтобы посвятить кого-нибудь в

жрецы Изиды, также требовались льняная одежда и бритва, и открыто, явно,

всенародно, путем пифагорейского метемпсихоза, не нанося им ни ран, ни

повреждений, превращают их вот в этаких птиц. Одно только, друзья мои, мне

неясно и непонятно: отчего это самки, будь то священницы, инокицы или же

аббатицы, вместо приятных для слуха благодарственных песнопений, которые,

как установил Зороастр, полагается петь в честь Ормузда, распевают

богомерзкие мрачные гимны, подобающие демону Ариману. И все они - и старые и

молодые - беспрестанно осыпают проклятиями родичей своих и друзей, которые

превратили их в птиц.

Больше всего их летит к нам из страны Голодный день, коей нет

конца-краю: когда населяющим сей остров асафиям {2} грозит такое не слишком

приятное удовольствие, как голодовка, то ли от нехватки пищи, то ли от

неумения и нежелания хоть что-нибудь делать, заниматься каким-либо

благородным искусством или почтенным ремеслом, верой и правдой служить

честным людям; когда им не везет в любви; когда они, потерпев неудачу в

своих предприятиях, впадают в отчаяние; когда они, совершив какое-нибудь

гнусное преступление, скрываются от позорной казни, то все они слетаются

сюда на готовенькое: прилетят тощие, как сороки, - глядь, уж разжирели, как

сурки. Здесь они в полной безопасности, неприкосновенности и на полной

свободе.

- А что, эти милые птички, прилетев сюда, возвращаются потом в тот

край, где они были высижены? - осведомился Пантагрюэль.

- Лишь немногие, - отвечал Эдитус. - Прежде - совсем мало, долгое время

спустя и неохотно. А вот после некоторых затмений {3}, под влиянием небесных

светил, снялась сразу целая стая. Мы, однако ж, на то не в обиде, - слава

богу, на наш век хватит. И перед тем как улететь, все они побросали свое

оперение в крапиву и в терновник.

И точно, мы наткнулись на остатки этого оперения, а кроме того,

случайно обнаружили раскрытую баночку из-под румян.


ГЛАВА V


О том, что на острове Звонком прожорливые птицы никогда не поют


Не успел он договорить, как возле нас опустилось двадцать пять, а то и

тридцать птиц такого цвета и оперения, каких мы еще на острове не видывали.

Оперение их меняло окраску час от часу, подобно коже хамелеона или же цветку

триполия и тевкриона. И у всех под левым крылом был знак в виде двух

диаметров, делящих пополам круг, или же линии, перпендикулярной к прямой.

Знак этот был почти у всех одинаковой формы, но цвета разного: у одних -

белого, у других - зеленого, у третьих - красного, у четвертых -

фиолетового, у пятых - голубого {1].

- Кто они такие и как они у вас называются? - осведомился Панург.

- Это метисы, - отвечал Эдитус, - зовем же мы их командорами, то бишь

обжорами, - у вас к их услугам многое множество ломящихся от снеди обжорок.

- Сделайте милость, заставьте их спеть, - сказал я, - нам бы хотелось

послушать их голоса.

- Они никогда не поют, - отвечал старикан, - зато едят за двоих.

- А где же их самки? - спросил я.

- Самок у них нет, - отвечал тот.

- Почему же они в таком случае покрыты коростою и изъедены дурной

болезнью? - ввернул Панург.

- Дурной болезнью эта порода птиц часто болеет, оттого что она общается

с флотом, - отвечал старец. - К вам же они слетелись, - продолжал он, - дабы

удостовериться, нет ли среди вас представителей еще одной, будто бы

встречающейся в ваших краях, великолепной породы _цов_, хищных и грозных

птиц, не идущих на приманку и не признающих перчатки сокольничьего. А вот

некоторые из этих носят на ногах вместо ремешков красивые и дорогие подвязки

{2} с надписью на колечке, но только слова _кто об этом дурно подумает_

частенько бывают загажены. Другие поверх оперения носят знак победы над злым

духом, третьи - баранью шкуру {3}.

- Такая порода, может быть, и существует, мэтр Аититус, однако ж нам

она неизвестна, - объявил Панург.

- Ну, довольно болтать, - заключил Эдитус, - пойдемте выпьем.

- А как насчет закуски? - спросил Панург.

- Где жажду заливают, тем и брюхо набивают, - ответствовал Эдитус. -

Нет ничего дороже и драгоценнее времени, - так употребим же его на добрые

дела.

Прежде всего он отвел нас в кардинцовые бани, отменные бани, где вы

чувствуете себя на верху блаженства; когда же мы вышли из бань, он велел

_алиптам_ {4} умастить нас дорогими благовонными мазями. Пантагрюэль, однако

ж, ему сказал, что он и без того выпьет как должно. Тогда старик провел нас

в большую, весьма заманчивую трапезную и сказал:

- Мне ведомо, что отшельник Гульфикус заставил вас поститься четыре дня

подряд, ну, а здесь вы, напротив, четыре дня подряд будете есть и пить без

передышки.

- А спать-то мы все-таки будем? - спросил Панург.

- Это уж как кому угодно, - заметил Эдитус, - кто спит, тот и пьет.

Господи боже мой, ну и пир же он нам закатил! То-то добрая душа!


ГЛАВА VI


Чем птицы острова Звонкого питались


Пантагрюэль приуныл; по-видимому, четырехдневный срок, который

определил нам Эдитус, был ему не по душе, что не прошло незамеченным для

самого Эдигуса, и он сказал Пантагрюэлю:

- Государь! Вам известно, что всю неделю перед зимним солнцестоянием и

всю неделю после него на море не бывает бурь. Это зависит от того, что

стихии благосклонны к алькионам {1}, птицам, посвященным Фетиде, которые как

раз в это время высиживают и выводят на берегу птенцов. У нас здесь море

мстит за долгое спокойствие, и, когда к нам приезжают путешественники,

четыре дня кряду грозно бушует. Все же, думается нам, это оно для того,

чтобы вы по необходимости здесь задержались и в течение четырех дней

угощались на доходы от колокольного звона. Не думайте, однако ж, что это для

вас потерянное время. Вам волей-неволей придется у нас побыть, если только

вы не хотите иметь дело с Юноной, Нептуном, Доридой {2}, Эолом и всеми

вейовисами. Но у вас теперь одна забота: попировать на славу.

Основательно подзакусив, брат Жан обратился к Эдитусу с такими словами:

- У вас на острове все только клетки да птицы. Птицы не обрабатывают и

не возделывают землю. Они знай себе прыгают, щебечут да поют. Откуда же у

вас этот рог изобилия, откуда же столько благ и столько лакомых кусочков?

- Со всего света, - отвечал Эдитус, - за исключением некоторых областей

в царстве Аквилона, из-за коих вот уже несколько лет волнуются болота

Камарины {3}.

- Ни черта, - сказал брат Жан. -


Их ждет раскаянье, дон-динь,

Их ждет расканье, динь-дон! *


Выпьем, друзья!

- А вы-то сами откуда? - спросил Эдитус.

- Из Турени, - отвечал Панург.

- Раз вы из благословенной Турени, стало быть вы племя не злое, -

заметил Эдитус. - Из Турени к нам ежегодно чего-чего только не доставляют, и

даже как-то раз ваши соотчичи, заезжавшие к нам по пути, говорили, что

герцог туреньский подголадывает по причине чрезмерной щедрости его

предшественников, которые закармливали высокопреосвященнейших наших птиц

фазанами, куропатками, рябчиками, индейками, жирными лодюнскими каплунами и

всякого рода крупной и мелкой дичью. Выпьем, друзья мои! Взгляните на этот

насест с птицами: какие они откормленные, раздобревшие, - это все благодаря

пожертвованиям, и потому-то они так сладко поют. Лучшего пения вам не

услышать, как ежели они увидят два золотых жезла...

- Это, уж верно, в праздник жезлов, - вставил брат Жан.

- ...или ежели я зазвоню в большие колокола, что вокруг ихних клеток.

Выпьем, друзья! Сегодня хорошо пьется, как, впрочем, и в любой другой день.

Выпьем! Пью за вас от всей души, будьте здоровы! Не бойтесь, что вина и

закуски не хватит. Даже когда небеса сделаются медью, а земля - железом, все

равно к тому времени наши запасы еще не подберутся, - с ними мы продержимся

лет на семь - на восемь дольше, чем длился голод в Египте {4}. А посему

давайте в мире и согласии выпьем!

- Дьявольщина! - воскликнул Панург. - Славно же вам на этом свете

живется!

- А на том еще лучше будет, - подхватил Эдитус. - Нас там ждут

Елисейские поля, можете быть уверены. Выпьем, друзья! Пью за вас всех.

- Уж верно, по внушению божественного и совершенного духа первые ваши

ситицины изобрели средство, благодаря которому у вас есть то, к чему все

люди, естественно, стремятся и что мало кому, а вернее сказать, никому не

бывает даровано, - заметил я: - рай не только на этом, но и на том свете.


О полубоги! О счастливцы!

Судьбы такой же я хочу!*


ГЛАВА VII


О том, как Панург рассказывает мэтру Эдитусу притчу о жеребце и осле


После того как мы славно угостились, Эдитус отвел нас в хорошо

обставленную, увешанную коврами, вызолоченную комнату. Туда же он велел

подать миробаланов {1}, вареного зеленого имбирю, как можно больше вина,

настоенного на корице, и еще другого вина с восхитительным букетом, и

посоветовал нам принять эти противоядия как летейскую воду, дабы позабыть и

махнуть рукой на тяготы, сопряженные с морским путешествием; кроме того, он

распорядился доставить изрядное количество съестных припасов на наши суда,

уже вошедшие в гавань. Однако ночью нам не давал спать беспрерывный

колокольный звон.

В полночь Эдитус поднял нас на предмет возлияния; он выпил первый и

сказал:

- Вы, люди из другого мира, утверждаете, что невежество - мать всех

пороков, и утверждение ваше справедливо, но со всем тем вы не изгоняете

невежества из собственного своего разумения, вы живете в нем, с ним и

благодаря ему. Оттого-то вас повседневно осаждает столько зол! Вечно вы

жалуетесь, вечно вы сетуете и никогда не бываете довольны. Сейчас я в том

совершенно удостоверился: невежество приковало вас к постелям, как некогда

бога войны приковал Вулкан {2}, - вы не догадываетесь, что долг ваш состоит

в том, чтобы скупиться на сон, но никак не на блага достославного сего

острова. Вам бы за это время следовало покушать не меньше трех раз, и уж вы

поверьте моему опыту: чтобы поедать припасы острова Звонкого, надобно

вставать спозаранку; если их потреблять, они увеличиваются; если же их

беречь, они идут на убыль. Косите свой луг вовремя, и трава у вас вырастет

еще гуще и еще питательнее, а не станете косить - через несколько лет он у

вас зарастет мхом. Выпьем же, друзья, выпьем все вдруг! Даже самые тощие из

наших птиц поют теперь для нас, - соблаговолите же выпить за них. Сделайте

одолжение, выпейте, - от этого вы только лучше прокашляетесь! Выпьем раз, и

другой, и третий, и так до девяти: non zelus, sed charits! {3}

На рассвете он опять разбудил нас, чтобы угостить ломтиками хлеба,

смоченными в супе. После этого мы только и делали, что ели, и так

продолжалось весь день; мы уже не разбирали, что это: обед или ужин, закуска

или завтрак. Единственно для того, чтобы хоть немного размяться, мы все же

прошлись по острову и послушали пение прелестных этих пташек.

Вечером Панург сказал Эдитусу:

- Сударь! Дозвольте рассказать вам забавный случай, происшедший в

Шательро назад тому двадцать три луны. Конюх одного дворянина апрельским

утром выезжал на выгоне его боевых коней. И вот повстречалась ему там

веселая пастушка: она


Одна в тени кустов густых

Овечек стерегла своих *,


а также осла и коз. Слово за слово, он уговорил ее сесть на круп его

коня, посетить его конюшню и отведать деревенского его угощения. Пока они

переговаривались, конь обратился к ослу и сказал ему на ухо (должно

заметить, что весь тот год животные всюду разговаривали друг с дружкой):

- Бедный, горемычный ослик! Я испытываю к тебе жалость и сострадание,

день-деньской ты трудиться без устали, - это видно по тому, как потерся твой

подхвостник. И так тому и быть надлежит, - ведь ты создан богом для того,

чтобы служить человеку. Ты славный ослик. Но я замечаю, что тебя плохо

чистят, скребут, снаряжают и кормят, - мне это, по правде говоря,

представляется жестоким и несправедливым. Ты весь взъерошен, загнан,

заморен, питаешься ты одним тростником, терновником да репейником. Так вот,

ослик, потруси-ка ты следом за мной и погляди, как обходятся с нами, коих

природа произвела на свет для войны, и как нас кормят. Ты, верно уж,

позавидуешь моим порциям.

- Ладно, господин конь, с великим удовольствием, - отвечал осел.

- Я тебе, осел, не господин конь, а господин жеребец, - поправил его

жеребец.

- Извините, господин жеребец, - молвил осел, - ведь мы - мужланы,

деревенщина, народ темный, говорить правильно не умеем. Да, так вот, коль

скоро вы мне оказали такое благодеяние и такую честь, я к вашим услугам, но

только я буду следовать за вами на расстоянии: я боюсь побоев, у меня и так

вся спина исхлестана.

Как скоро пастушка вспрыгнула на коня, осел, предвкушая обильное

угощение, двинулся за ним. Когда они уже совсем приближались к месту своего

назначения, конюх заметил осла и велел мальчишкам, состоявшим при конюшне,

встретить его вилами и обломать ему бока палками. Услышав такие речи, осел

поручил себя богу Нептуну и рассудил за благо как можно скорее унести ноги;

удаляясь же, он размышлял и строил такого рода умозаключения: "Конь рассудил

здраво, не пристало мне тянуться за вельможами; природа произвела меня на

свет единственно для того, чтобы я услужал людям бедным. Эзоп в одной из

своих басен мне это ясно доказал {4}. Я слишком высоко занесся; выход один -

припуститься во весь мах, пока цел". И тут мой осел зарысил, затрещал,

заскакал, припрыгивая, привзбрыкивая, припукивая.

Пастушка, видя, что осел удирает, сказала конюху, что это ее осел, и

попросила не обижать его, а иначе, дескать, она сей же час повернет обратно.

Тогда конюх рассудил так, что лучше, мол, целую неделю не давать овса

лошадям, но уж ослу засыпать вдосталь. Однако приманить осла оказалось не

так-то просто. Мальчишки его подзывали, подзывали: "Тпру, тпру, ослик,

тпру!" А осел: "Не пойду, я стесняюсь!" Чем ласковее его называли, тем

сильнее упорствовал он в брыкне своей и трескотне. Так бы оно и

продолжалось, да вмешалась пастушка и посоветовала помахать ослу решетом,

что и было исполнено. Осел в тот же миг повернул назад и сказал: "Коли

овсецем - _грешнии, притецем_, но только не вилами. И не хотел бы я также

остаться при своих". Итак, осел сдался и премило запел, а ведь вы же знаете,

сколь приятны для слуха пение и музыка сих аркадских животных.

Как скоро он приблизился, его поставили в стойло рядом с боевым конем,

и тут давай его отчищать, оттирать, отскребать, свежей подстилки ему по

брюхо навалили, сена - вволю, овса - вдоволь; когда же мальчишки начали

просеивать для него овес, ослик запрял ушами в знак того, что он хорош и с

непросеенным овсом и что это-де слишком много чести.

По окончании обильной трапезы конь обратился к ослу с вопросом:

- Ну, бедный ослик, как дела? Хорошо ли тут за тобой ухаживают? А ты

еще упрямился. Что, брат?

- Клянусь той самой фигой, которую ел один из моих предков, уморив со

смеху Филемона, я здесь, у вас, господин жеребец, блаженствую, - отвечал

осел. - Но только ведь это еще не все? Уж верно, вы, господа кони, тут

осликаете?

- О каком таком осликанье ты толкуешь, осел? - спросил конь. - Ты что,

рехнулся? По-твоему, я осел?

- Ах, ах! - всполошился осел. - Я осел неотесанный, придворного языка

лошадей не разумею. Я спрашиваю: жеребцуете ли вы тут, господа жеребцы?

- Тише ты, осел! - сказал конь. - Услышат ребята - они тебя так

попотчуют вилами, что ты забудешь, как это осликают. Мы здесь народ пуганый:

мы отваживаемся только чуть-чуть выставить кончик, когда захочется

помочиться. А во всем остальном у нас житье райское.

- Клянусь своей подпругой, я от такой жизни отказываюсь, - объявил

осел, - не нужно мне твоей подстилки, твоего сена, твоего овса. Да

здравствует репейник, растущий в поле, потому что там жеребцуй себе сколько

хочешь! Меньше есть, да зато в любую минуту жеребнуть - вот мой девиз, и это

наше сено и наш корм. Ах, господин жеребец, друг мой! Посмотрел бы ты на нас

на ярмарке, когда весь наш провинциальный капитул в сборе, - то-то мы

осликаем всласть, пока наши хозяйки торгуют гусятами да цыплятами!

На том они и расстались. Вот и все.

Тут Панург примолк и больше уже не проронил ни слова. Пантагрюэль стал

его уговаривать окончить рассказ. Эдитус, однако же, возразил.

- Догадливому слушателю много слов не требуется, - молвил он. - Я

отлично понял, что вы хотели сказать и на что вы намекаете этою притчею об

осле и коне, бесстыдник вы этакий. Только здесь, было бы вам известно,

поживы для вас не найдется, и больше про то ни гугу.

- Нет, найдется, - возразил Панург, - недавно я видел тут одну аббатицу

с белыми перышками, - покататься на ней куда приятнее, чем просто подержать

ее за руку. Другие мне показались стреляными птицами, ну, а та сейчас видно,

что птица важная. Я хочу сказать, премиленькая, прехорошенькая, с такой

нельзя разочка два не согрешить. Но только, видит бог, ничего дурного у меня

и в мыслях не было, а коли было, так пусть оно лучше приключится со мной.


ГЛАВА VIII


О том, как мы, преодолев препятствия, увидели наконец папца


Третий день, так же как и два предыдущие, проходил у нас в увеселениях

и беспрерывных пирушках. В этот именно день Пантагрюэль изъявил настойчивое

желание увидеть папца; Эдитус, однако ж, сказал, что папец не весьма охотно

дает на себя посмотреть.

- А разве у него Плутонов шлем на голове, Гигесово кольцо на когтях {1}

или же хамелеон на груди {2}, что он может быть невидим? - спросил

Пантагрюэль.

- Нет, - отвечал Эдитус, - но он по природе своей не весьма доступен

для лицезрения. Все же я постараюсь устроить так, чтобы вы на него

посмотрели, буде это окажется возможным.

С последним словом он удалился, а мы продолжали набивать брюхо.

Четверть часа спустя он возвратился и сказал, что папец видим; и вот повел

он нас крадучись и молчком прямо к клетке, в которой, окруженный двумя

маленькими кардинцами и шестью толстыми и жирными епископцами, распустивши

крылья, сидел папец. Наружность его, движения и осанка привлекли к себе

пристальное внимание Панурга. Наконец Панург громко воскликнул:

- А, нелегкая его возьми! С этим своим хохлом он ни дать ни взять урод,

то бишь удод!

- Ради бога, тише! - сказал Эдитус. - У него есть уши, как это

совершенно справедливо заметил Михаил Матисконский.

- А все-таки он урод, - молвил Панург.

- Если только он услышит, что вы кощунствуете, - вы погибли, добрые

люди. Видите, у него в клетке водоем? Оттуда на вас посыплются громы,

молнии, зарницы, черти, вихри, и вы в мгновение ока уйдете на сто футов под

землю.

- Лучше бы нам бражничать да пировать, - молвил брат Жан.

Панург все с таким же неослабным вниманием продолжал рассматривать

папца и его присных, но вдруг, обнаружив под клеткой казарку, возопил:

- Свидетель бог, мы попались на манки и угодили в силки, - видят, что

дурачки, ну и втерли нам очки! В этой стране сплошное плутовство,

жульничество и мошенничество, - не приведи господь. Глядите, вон казарка!

Это нас бог наказал.

- Ради бога, тише! - сказал Эдитус. - Вовсе это не казарка - это самец,

досточтимый отец казначей.

- А ну-ка, - сказал Пантагрюэль, - заставьте папца что-нибудь спеть, мы

хотим послушать его напевы.

- Он поет лишь в положенные дни и ест лишь в положенные часы, -

возразил Эдитус.

- А у меня не так, - молвил Панург, - у меня все часы - положенные. Так

пойдем же кутнем напропалую!

- Вот сейчас вы рассудили здраво, - заметил Эдитус. - Рассуждая таким

образом, вы никогда не станете еретиком. Я с вами согласен, идемте!

Идя обратной дорогой, мы заметили старого зеленоголового епископца:

распустивши крылья, он сидел под сенью древа с епископцом викарным и тремя

веселыми птичками - онокроталиями {3}, то бишь протонотариями, и похрапывал.

Возле него весело распевала премиленькая аббатица, и так нам это пение

понравилось, что мы с удовольствием превратили бы все наши органы в уши,

лишь бы ни единого звука из ее пения не упустить и, ничем посторонним не

отвлекаясь, слушать ее да слушать.

- Прелестная аббатица из сил выбивается, а этот толстый мужлан

епископец храпит себе вовсю, - сказал Панург. - Ну да он у меня запоет, черт

его дери!

С этими словами он позвонил в колокольчик, привешенный над клеткой;

однако ж чем сильнее он звонил, тем громче храпел епископец и даже и не

думал петь.

- А, старый дурак! - вскричал Панург. - Хорошо же, я тебя другим

способом заставлю петь.

Тут он схватил здоровенный камень и нацелился прямо ему в митру.

Эдитус, однако ж, воскликнул:

- Добрый человек! Бей, круши, убивай и умерщвляй всех королей и

государей на свете, хочешь - ударом из-за угла, хочешь - ядом, ну, словом,

как тебе вздумается, изгони ангелов с небес, - все эти грехи папец тебе

отпустит. Но не трогай ты священных этих птиц, если только тебе дороги

жизнь, благосостояние и благополучие как твои собственные, так и друзей и

родичей твоих, живых и мертвых, а равно и далеких твоих потомков, коим также

тогда придется худо. Приглядись к этому водоему.

- Стало быть, лучше кутить напропалую и пировать, - заключил Панург.

- Он дело говорит, господин Антитус, - заметил брат Жан. - При виде

чертовых этих птиц мы не можем удержаться от кощунственных слов; опустошая

же бутылки ваши и кувшины, мы не можем не славить бога. Ну так идем, кутнем

напропалую! Здорово сказано!

На третий день, как вы сами понимаете - после попойки, Эдитус с нами

распрощался. Мы ему подарили хорошенький першский ножичек, и подарку этому

он обрадовался больше, нежели Артаксеркс ковшу холодней воды, который ему

подал скифский крестьянин. Он вежливо поблагодарил нас, послал на наши суда

всякого рода свежих припасов, пожелал нам счастливого пути, благополучного

возвращения, успеха во всех наших начинаниях и взял с нас слово и заставил

поклясться _Юпетром_, что на возвратном пути мы к нему заедем. На прощание

же он нам сказал:

- Вот вы увидите, друзья мои, что на свете куда больше блудников, чем

людей, - помяните мое слово.