Данпиге Гюнтера Грасса была весьма характерная для юноши его возраста биография

Вид материалаБиография

Содержание


Распутин и азбука
Подобный материал:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   61

известные на земле ароматы. На каменных плитах пола в живописном беспорядке

стояло не то четыре, не то пять гранитных чаш, где одновременно из многих

источников била вверх вода. Окруженные мальчиками, включая моих ровесников,

чаши напоминали мне свинью моего дяди Винцента в Биссау, та тоже ложилась

порой на бок и подвергалась столь же свирепому натиску со стороны своих

жаждущих поросят. Мальчики наклонялись над чашами и над неизменно сникающими

фонтанчиками, позволяли своим волосам попадать под струю, а струе попадать

им в рот. Уж и не знаю, пили они или просто забавлялись. Порой два мальчика

одновременно выпрямлялись, раздув щеки, чтобы неприлично громко прыснуть

друг другу в лицо согревшейся во рту водой, наверняка перемешанной со слюной

и хлебными крошками. Я, который сразу у входа по недомыслию бросил взгляд в

примыкающий слева к вестибюлю открытый спортивный зал, увидев там кожаную

кобылу, шест и канаты, а также ужасный, требующий раскрутить на нем "солнце"

тур ник, вдруг почувствовал настоящую, ничем не заглушаемую жажду и, подобно

другим мальчикам, был бы рад хоть немного попить. Но не мог же я попросить

маму, которая держала меня за руку, чтобы она подняла малышку Оскара до края

чаши. Даже став на свой барабан, я и то не сумел бы дотянуться до

фонтанчика. Но когда, чуть подпрыгнув, я бросил взгляд через край одной из

этих чаш и заметил, как жирные крошки почти перекрыли сток, отчего чаша

заполни лась какой-то неаппетитной похлебкой, жажда, которую, блуждая среди

гимнастических снарядов в спортивной пустыне, я вызвал хоть и мысленно, но

очень ощутимо, тотчас меня покинула. Матушка повела меня наверх по

монументальным, изготовленным для великанов ступеням, по гулким коридорам в

помещение, над дверью которого висела табличка с надписью: "1А". Помещение

кишело мальчиками моего возраста. Матери этих мальчиков жались к стене, что

напротив окон, и скрещенными руками прижимали к груди традиционные пестрые,

остроконечные, затянутые сверху шелковой бумагой фунтики больше меня ростом,

предназначенные для первого дня занятий. У матушки тоже был при себе такой.

Когда я вошел, держась за ее руку, народ рассмеялся и матери этого народа --

тоже. Толстого мальчика, который тотчас захотел постучать по моему барабану,

мне, чтобы не сразу резать голосом стекло, пришлось ударить ногой по

косточке, причем ударить не один раз, мальчишка упал, испортив прическу от

соприкосновения со школьной скамьей, за что и я схлопотал от матушки хороший

подзатыльник. Мальчишка вопил, я, разумеется, нет, я кричу, лишь когда у

меня хотят отобрать барабан. Матушка, которой эта стычка на глазах у других

матерей была крайне неприятна, сунула меня за первую парту в тот ряд, что у

окна. Парта, конечно же, была слишком для меня велика. Но дальше, назад, где

народ становился все крепче и веснушчатей, парты были еще больше. Я со всем

примирился, я сидел спокойно, потому что причин для беспокойства у меня не

было. Матушка, по-моему все еще в смущении, примешалась к толпе других

матерей Возможно, она стыдилась себе подобных из-за моей так называемой

задержки в развитии. А те, напротив, вели себя так, будто у них есть веские

причины гордиться своими слишком быстро, на мой взгляд, подросшими

оболтусами. Я не мог бросить взгляд из окна на фребелевский луг, поскольку

высота подоконника так же мало соответствовала моему росту, как и размеры

парты. А мне очень хотелось поглядеть на луг, где, как я знал, скауты,

предводительствуемые зеленщиком Греффом, разбивают палатки, играют в войну

и, как и положено скаутам, творят добро. Дело не в том, что мне хотелось

принять участие в этой чрезмерно возвеличенной лагерной жизни, нет, меня

занимала фигура самого Греф-фа в коротких штанах. Столь велика была его

любовь к щуплым, большеглазым, хотя и бледным мальчикам, что он облек ее в

форму зачинателя скаутского движения Бадена-Поуэлла. Лишенный из-за

подлостей архитектуры весьма занятного зрелища, я мог глядеть лишь на небо и

в конце концов вполне удовольствовался этим. Все новые и новые облака

проплывали с северо-запада на юго-восток, словно именно это направление

сулило облакам какие-то неслыханные радости. Свой барабан, который до сих

пор ни единым ударом не намекнул на уход, я зажал между коленями и ящиком

парты. Доска, предназначенная для спины, защищала затылок Оскара. Позади

меня гоготали, ревели, смеялись, плакали и бушевали мои так называемые

одноклассники. В меня кидали бумажными шариками, но я не оборачивался,

считая вид целеустремленных облаков более эстетичным, чем зрелище целой орды

гримасничающих, совсем сдуревших оболтусов. После того как вошла женщина,

назвавшаяся "фройляйн Шполленхауэр", в классе "1А" сделалось чуть потише.

Мне fe становиться потише было незачем, я и без того сидел вполне тихо и,

уйдя в себя, ждал грядущих событий. А если уж быть честным до конца: Оскар

вообще не считал необходимым ждать грядущих событий, ему не требовалось

развлечений, а значит, он ничего и не ждал, а просто сидел, ощущая лишь при

косновение своего барабана, за партой и радовался виду облаков за или,

вернее сказать, перед пасхально намытыми окнами класса.

Фройляйн Шполленхауэр носила грубо скроенный костюм, придававший ее

облику что-то мужское. Это впечатление лишь усугублялось жестким, пристежным

и, как мне показалось, целлулоидным воротничком с пуговицей у горла, отчего

шея у нее пошла складками. Едва переступив в своих туристских башмаках порог

класса, она захотела снискать всеобщую любовь и потому задала вопрос:

-- А ну, милые дети, вы можете спеть какую-нибудь песенку?

Ответом ей был всеобщий рев, который она истолковала, однако, как

утвердительный ответ, ибо тотчас же на нарочито высоких нотах завела

весеннюю песенку "Май наступил", хотя дело происходило в середине апреля. Но

едва она провозгласила приход мая, разразился настоящий ад. Не дожидаясь

знака начинать, не зная толком слов, не обладая ни малейшим чувством ритма,

даже столь простого, как в этой песенке, банда у меня за спиной принялась

горланить кто в лес, кто по дрова, так что со стен попадала штукатурка.

Несмотря на желтоватую кожу, стрижку под мальчика и мужской галстук,

выглядывающий между углами воротника, Шполленхауэр вызывала у меня жалость.

И, оторвавшись от облаков, у которых сегодня явно не было занятий, я

собрался с духом, одним движением извлек палочки из-за подтяжек и громко и

доходчиво отбил на барабане ритм песенки. Но у банды за моей спиной не

имелось ни понимания, ни слуха. Одна только фройляйн Шполленхауэр

одобрительно мне кивнула, улыбнулась подпиравшей стенку группе матерей,

наградила особым взглядом мою матушку, побудив меня воспринять это как

призыв спокойно продолжать барабанную дробь, все более ее усложняя и

демонстрируя все мое мастерство. Банда позади меня уже давно перестала

сопровождать варварскими воплями голос моего барабана. Я уже возомнил, будто

мой барабан выступает в роли преподавателя, учит, превращает моих соучеников

в моих учеников, но тут перед моей партой воздвиглась Шполленхауэр,

внимательно и даже не натянуто, а скорее самозабвенно улыбаясь, поглядела на

мои руки и на мои палочки, попыталась даже отбить такой же такт, на короткое

мгновение предстала не лишенной приятности немолодой девушкой, которая,

позабыв о своем педагогическом предназначении, отринув предписанный ей

карикатурный рисунок бытия, становится человечной, иными словами ребячливой,

любопытной, непростой, ненаставительной.

Когда же фройляйн Шполленхауэр не удалось сразу же и правильно

повторить мой барабанный такт, она вернулась к своей прежней, прямолинейно

глупой, а вдобавок и плохо оплачиваемой, роли, взяла себя в руки, как время

от времени приходится всем учительницам, и сказала:

-- Ты, конечно, маленький Оскар, мы уже много про тебя слышали. Как

красиво ты барабанишь! Правда, дети? Ведь правда, наш Оскар хороший

барабанщик?

Дети заревели, матери сдвинулись плотнее, Шполленхауэр rel временем

совершенно собой овладела.

-- А теперь, -- фальцетом произнесла она, -- мы положим барабан в наш

шкаф, он уже наверняка устал и хочет отдохнуть. Потом, когда занятия

кончатся, ты получишь его обратно.

Еще раскручивая эту полную фальши речь, она продемонстрировала мне свои

коротко подстриженные учительские ногти, десятикратно попытавшись этими

коротко подстриженными ногтями схватить мой барабан, который, видит Бог, и

устать ничуть не устал, и спать не собирался. Сперва я держался, обхватил

пальцами, укрытыми в рукавах пуловера, бело-красный круг, поглядел на нее,

увидел, что она неизменно сохраняет исконный стандартный облик школьной

учительницы, поглядел сквозь нее, углядел внутри у фройляйн Шполленхауэр

много такого, чего хватит для пересказа на три полных аморальных главы, но,

по скольку речь шла о моем барабане, отвлекся от ее внут ренней жизни и,

когда мой взгляд пронзил ее между лопатками, обнаружил на хорошо

сохранившейся коже большое, с гульден, поросшее длинными волосами родимое

пятно.

То ли она почувствовала, что я вижу ее насквозь, то ли дело было в моем

голосе, который, уже предостерегая, но еще не причиняя вреда, царапал правое

стекло ее очков, -- короче, она отказалась от применения грубой силы,

заставившей побелеть костяшки ее пальцев, вероятно, не вынесла царапания по

стеклу, из-за чего покрылась гусиной кожей, с зябкой дрожью выпустила из рук

мой барабан, сказав только: "Какой же ты злой, Оскар!" -- бросила моей

матушке, которая и без того не знала, куда глаза девать, укоризненный

взгляд, оставила в покое мой ни капельки не сонный барабан, повернулась,

стуча низкими, широкими каблуками, взошла на кафедру, достала из своего

портфеля другие очки, вероятно для чтения, решительным движением сняла с

носа то устройство, которое поскреб мой голос, как скребут ногтями по

оконному стеклу, словно я голосом осквернил его, оттопыривая мизинец,

насадила себе на нос вторые очки, затем потянулась, так что внутри у нее

что- то хрустнуло, и, снова запустив руку в свой портфель, сказала:

-- А сейчас я зачитаю вам расписание занятий. Из вместилища свиной кожи

она достала стопку бумажек, одну взяла себе, остальные раздала матерям,

стало быть и моей тоже, и наконец-то растолковала шестилеткам, начинающим

терять терпение, с чем его едят, это расписание:

-- Понедельник: закон Божий, письмо, счет, игры; вторник: счет,

чистописание, пение, природоведение; сре да: счет, письмо, рисование,

рисование; четверг: краеве дение, счет, письмо, закон Божий; пятница: счет,

письмо, игры, чистописание; суббота: счет, пение, игры, игры.

Вот что возвестила нам Шполленхауэр как неумолимый рок; она снабдила

это детище учительской конференции своим строгим, не проглатывающим ни одной

буквы голосом, потом, припомнив семинарские занятия, стала "прогрессивно

ласковой", ахнула, разражаясь воспитательской веселостью:

-- Ну, дорогие детки, теперь все вместе повторим. Итак:

понедельник?

Стая заревела:

-- Понедельник!

Она, тотчас:

-- "Закон Божий!"

Крещеные язычники проревели слова "Закон Божий". Я свой голос щадил и

вместо того выбил религиозные слова на a`p`a`me.

С подачи фройляйн Шполленхауэр они орали у меня за спиной:

-- "Письмо?!"-- (Мой барабан отвечал дважды.)

-- "Счет!" -- (Еще один удар.) Так продолжался крик позади меня, так

запевала Шполленхауэр впереди меня, и я размеренно, делая хорошую мину при

плохой игре, отбивал счет на моей жестянке, пока Шполленхауэрша -- уж и не

знаю, какая муха ее укусила, -- не вскочила с места, явно озлясь, но

озлилась она вовсе не на придурков, что сидели позади меня, нет, это из-за

меня ее щеки вспыхнули лихорадочным румянцем, это безобидный барабан Оскара

стал для нее камнем преткновения, достаточным, чтобы приняться за

наделенного чувством ритма барабанщика.

- Оскар, а теперь слушай меня. Четверг: краеведение!

Пренебрегая словом "четверг", я шесть раз ударил по барабану, обозначив

"краеведение", два раза -- "письмо" и один раз -- "счет", а "закон Божий" я

отметил, как и положено, не четырьмя ударами, а вразбивку, два раза по два,

исключительно благодетельными ударами барабана. Но Шполленхауэрша не оценила

моей точности. Ей вообще надоел барабанный бой. Десятикратно, как и немногим

раньше, она показала мне свои коротко обрезанные ногти и десятикратно хотела

схватить барабан. Однако, прежде чем она успела коснуться моей жестянки, я

уже издал свой стеклоразрушительный крик, который лишил три превышавших

размерами обычные классных окна их верхней части. Жертвой второго крика пали

средние стекла. Мягкий весенний воздух беспрепятственно ворвался в комнату.

То обстоятельство, что третьим криком я изничтожил и нижние стекла, было, по

сути, излишней наглостью, потому что уже после падения верхних и средних

стекол Шполленхауэрша втянула свои когти. Вместо того чтобы из чистого и--с

точки зрения искусства -- бессмысленного озорства расправиться с нижними

стеклами, Оскар, видит Бог, поступил бы куда умней, проследи он за

отпрянувшей Шполленхауэршей. Черт знает, откуда она наколдовала свою

камышовую трость. Но трость вдруг возникла, подрагивая в том самом

перемешавшемся с дуновением весны воздухе, и сквозь эту воздушную смесь она

со свистом взмахнула тростью, сделала ее гибкой, голодной, жаждущей,

одержимой мечтой о лопающейся под ударами коже, о свисте "с-с-с-с", о

множестве завес, которые способна заменить быстрая трость при полном,

всеобщем удовлетворении. И она ударила тростью по крышке моей парты, так что

фиолетовым язычком подпрыгнули чер- нила в чернильнице. И когда я не пожелал

подставить ей руку, она ударила по моему барабану, ударила по моей жестянке.

Она, какая-то Шполленхауэрша, ударила по моему жестяному барабану! Какое она

имела право ударить? Ладно, если ей так уж хотелось ударить, пускай, но при

чем тут мой барабан? Ей что, не хватает чисто намытых оболтусов у меня за

спиной? Ей понадобилась-именно моя жесть? Ей, которая ничего, ровным счетом

ничего не смыслит в барабанном бое, ей обязательно надо было лезть к моему

барабану? А что это блестит у нее в глазах? Как называется зверь, пожелавший

ударить? Из какого он сбежал зоопарка, какой алчет пищи, чего ищет? В Оскаре

нечто поднялось, его толкало нечто, возникшее неизвестно из каких глубин,

сквозь подметки, сквозь подошвы наверх, нечто, овладевшее его голосовыми

связками, и оно побудило Nqj`p` испустить истошный крик, которого вполне

хватило бы, чтобы оставить без единого стекла целый, великолепный,

прекраснооконный, вбирающий свет, преломляющий свет готический собор. Короче

говоря, я сотворил двойной крик, поистине обративший в прах оба стекла очков

Шполленхауэрши. Моргая под слегка кровоточащими бровями сквозь совершенно

пустую оправу, она отступила назад и под конец начала некрасиво и для

учительницы слишком несдержанно рыдать, а банда за моей спиной примолкла в

страхе, частично скрываясь под скамейками, частично выбивая зубами дробь.

Некоторые даже переползали со скамейки на скамейку, поближе к матерям. Те,

однако, поняв, что я натворил, начали искать виноватого, хотели наброситься

на мою матушку и непременно набросились бы, если бы я, прихватив барабан, не

сполз со скамьи. Мимо полуослепшей Шполленхауэрши я пробился к своей

окруженной фуриями матери, схватил ее за руку и увлек из класса "1А", где

гуляли сквозняки. Гулкие коридоры. Каменные ступени для великанских детей.

Крошки хлеба в гранитных чашах с фонтанчиками. В открытом спортзале тряслись

под перекладиной мальчиппЙКт Матушка все еще держала в руках бумажку. Перед

порталом школы имени Песталоцци я отобрал у нее бумажку и скатал из

расписания уроков лишенный смысла бумажный шарик. Однако фотографу, который

между колоннами портала караулил первоклассников в сопровождении матерей и

фунтиков, Оскар разрешил сфотографировать себя и свой не потерявшийся во

всей этой сумятице фунтик. Выглянуло солнце, над головой у нас жужжали

классные комнаты. Фотограф поставил Оскара на фоне классной доски с

надписью: "Мой первый день в школе".


РАСПУТИН И АЗБУКА


Повествуя моему другу Клеппу и вполуха внимающему санитару Бруно о

первой встрече Оскара с расписанием, я только что сказал: на той доске,

которая давала фотографу традиционный задник для того, чтобы снимать в

формате почтовой открытки шестилетних мальчиков при ранцах и фунтиках с

гостинцами, было написано: "Мой первый день в школе".

Разумеется, эту надпись могли прочесть лишь мамаши, стоявшие за спиной

у фотографа и еще более взволнованные, чем их дети. А мальчишки на фоне

доски могли лишь через год, когда новые первоклассники приступали на Пасху к

занятиям, либо по оставшимся у них фотографиям догадаться, что те

неслыханной красоты снимки были сделаны по поводу их первого учебного дня.

Буквы зюттерлиновского шрифта с ложными, подбитыми изнутри

закруглениями ползли по доске злобными остриями, выводили меловую надпись,

возвещавшую новый отрезок жизни. На самом деле зюттерлинов-ская готика

годится лишь для всего броского, кратко сформулированного, например для

лозунгов дня. Существуют также известные документы, которых мне хоть и не

довелось видеть, но которые я тем не менее могу себе представить написанными

только этим шрифтом.

Мне видятся справки о прививках, спортивные грамоты и написанные от

руки смертные приговоры. Уже в тот день, когда я сумел проникнуть в сущность

этого шрифта, хоть и не умел еще читать, двойная петля зюттерлиновского

готического "М", с которого начиналась пропись, коварно, издавая запах

пеньки, напомнила мне эшафот. И однако же, я был бы куда как рад не только

догадываться о смысле написанного, но и читать букву за буквой. Пусть никто

не подумает, будто свою встречу с фройляйн Шполленхауэр, когда я пением

резал стекло и мятежно барабанил в знак протеста, я провел с позиций

превосходства, ибо уже овладел азбукой. Нет и еще раз нет. Я прекрасно

понимал, что, проникнув в скрытый смысл зюттерлиновского шрифта, ничего еще

не достиг, что мне не хватает элементарных школьных знаний. Жаль только,

Оскару не понравился метод, с помощью которого некая фройляйн Шполленхауэр

надумала вести его к этим знаниям. А потому, покидая школу, я вовсе не

принял твердого решения: мой первый школьный день да будет и последним.

Последний день, учиться лень. Ничего подобного! Уже в то время, когда

фотограф увековечивал меня, я думал: "Вот ты стоишь перед школьной доской,

возможно, под очень важной, возможно, под судьбоносной надписью. По ее

внешнему виду ты, конечно, можешь судить о надписи, перечислить все

ассоциации типа "одиночная камера", "предварительное заключение", "под

надзор полиции" и "раз-два-взяли", но растолковать ее ты не способен.

Вдобавок, несмотря на все твое вопиющее к облачному небу невежество, ты

решил ни когда более не переступать порога этой школы с ее твердым

расписанием. Итак, Оскар, где ты собираешься изучать прописные и строчные

буквы алфавита?" К выводу, что на свете существуют большие и маленькие

буквы, я, которому за глаза хватило бы одних маленьких, пришел на основе не

поддающегося замалчиванию факта, что существуют большие люди, сами себя

величающие взрослыми. Мы не устаем подтверждать право на существование

больших и маленькихьбукв наличием большого и малого катехизиса, большой и

малой таблицы умножения, а во время государственных визитов речь, в

зависимости от количества задействованных дипломатов в парадных мундирах и

санов ников, идет о большом либо о малом вокзале.

Ни Мацерат, ни матушка в течение последующих месяцев не думали о моем