Владимир Дудинцев. Добро не должно отступать Труд, 26. 08. 1989

Вид материалаИнтервью
Подобный материал:
1   ...   49   50   51   52   53   54   55   56   ...   59
пятьдесят третьего он дал ей вторые ключи от своей мастерской
на окраине Москвы. Эта мастерская была, как дача, окружена
садом со стеклянными шарами, а от глухой улочки ее отделял
очень высокий непроницаемый забор фисташкового цвета. Над ним
виднелись четыре или пять гипсовых голов Сталина -- это все
были неотправленные заказчикам готовые памятники вождю, они как
бы сошлись в одном углу сада и беседовали. Анжела стала бывать
у скульптора, как дома, даже затеяла в мастерской переделки.
Парень увлекся красивой женщиной в чистейшем белом халате,
умеющей рассказывать тонкости из жизни растений. И дело
закончилось бы замужеством, если бы Анжеле Даниловне не пришло
в голову повести этого тянущегося ко всему новому громадного
ребенка на юбилей в дом ученого, если бы не дернуло ее
покрасоваться перед могучим и наивным мужчиной, сунуться к
ученым в их торжественную панихиду...
Она выбежала из подъезда в тот момент, когда гигант,
спасаясь от нее бегством, захлопывал дверцу своей "Победы".
Стартер долго скребся и завывал, а мотор не хотел заводиться.
Анжела уже подбежала, уже взялась было за дверцу машины, но тут
мотор ожил, взревел, задние шины завизжали, и "Победа" прыгнула
вперед и укатила. Остался только запах горелой резины.
Этот и весь следующий день она была неразговорчива,
отвечала сотрудникам невпопад, о чем-то напряженно думала. А на
третий день, сказав на работе, что она уходит в библиотеку,
Анжела Даниловна с непроницаемым лицом вышла на улицу. У нее
был читательский билет огромной библиотеки в центре Москвы.
Пройдя под ее колоннами, Шамкова медленно поднялась в тот
отдел, где хранятся все газеты страны. Порылась в каталоге и
заказала подшивку той, знакомой ей маленькой газеты за !949
год. Через десять минут, получив толстую папку, она ушла в угол
зала и там, установив ее на специальный пюпитр, задумчиво села
перед ним и стала медленно перелистывать газеты, схваченные
металлическим скоросшивателем. "Сорную траву с поля вон!" --
вдруг закричали и запрыгали перед нею черные буквы. Хорошенько
расправив папку и газеты, она зажала между двумя пальцами
лезвие безопасной бритвы и, бегло глянув по сторонам, провела
рукой вдоль страницы, по самому ее корню. Страница отвалилась.
Как попало сложив ее одной рукой, Анжела Даниловна сунула свой.
трофей в нижний боковой карман синего жакета, придававшего ей
свежий вид. Задумчиво полистала подшивку, потом захлопнула
папку и отнесла на тот прилавок, где получала ее. Женщина,
которую она из-за скрытого сильного волнения не запомнила,
приняла у нее подшивку, но штамп в бумажке, служившей
пропуском, не оттиснула.
-- Пожалуйста, пройдите вот сюда... -- сказал кто-то
рядом.
Сама поднялась доска над входом за прилавок, там стоял еще
кто-то, тоже женщина. Анжела Даниловна прошла за прилавок,
потом ей показали дверь, она вошла в комнату. Ее сопровождали
уже три женщины, одна из них была в синей милицейской форме.
-- Пожалуйста, выньте из кармана то, что вы вырезали из
подшивки. И дайте нам, -- раздался чей-то голос.
Рука, как бы парализованная, с трудом согнулась, достала
из кармана сложенный листок.
-- Зачем вы это сделали?
Анжела Даниловна молчала. Лицо и губы одеревенели, не
повиновались ей. Так же, как и рука.
-- Опять тот же лист, -- сказал кто-то. -- Товарищ
Шамкова... Посмотрите сюда. Что вы вырезали! Пожалуйста, дайте
ваш читательский билет... Анжела Даниловна, посмотрите.
Присмотритесь как следует, что вы вырезали...
-- Она же ничего не видит... -- послышался другой голос.
-- Смотрите, вы вырезали не подлинник, а ксерокопию. Не вы
первая охотитесь на это. Кто-то до вас уже вырезал настоящую
страницу. Еще полгода назад. Заменили копией. Опять вырезали.
Снова заменили...
-- Поняли, в чем дело? Самое главное, Анжела Даниловна...
-- говорили как будто разные люди, но голос был один и тот же.
-- Вы сядьте и успокойтесь. И послушайте спокойно. Самое
главное -- не мы это вклеиваем. У нас завелся анонимный
помощник, специально по этой странице.
-- Вы посмотрите сюда, она же не первой свежести! Пронесли
в кармане, она потерлась там! Была трижды сложена, потом ее
развернули и вклеили. А складки вот, остались -- неужели не
заметили!
-- Мы специально наблюдаем за этой подшивкой. Ищем этого
вклеивателя, чтоб посмотреть на человека... И не можем поймать.
-- Здесь не простой эгоизм аспиранта, которому лень ходить
в библиотеку, хочется иметь материал дома, под рукой, -- это
они уже говорили между собой. -- Здесь действуют с двух сторон
какие-то новые силы... Противодействуют... Сколько бы вы ни
вырезали, Анжела Даниловна... Все, кто здесь подписался, --
всем захочется вырезать... Все равно будет вклеено. И все, кому
нужно, придут и прочтут. Мы понимаем ваше положение... Ваша
фамилия здесь тоже, по-моему... Да, да, вот... Не
позавидуешь...
-- Тут дело, конечно, не в штрафе. Поэтому мы не будем
составлять акта. Вот я ставлю штамп на вашем листке... Вы
свободны. Идите...
И она, так и не увидев тех, кто с нею говорил, пошла, как
во сне, балансируя плечами. А три женщины -- две в халатиках, а
третья в милицейской форме, -- смотрели ей вслед.
-- Жалко мне ее, -- сказала одна из них.
На улицах и площадях больших городов в разгаре дня всегда
движется человеческий поток, и по все времена у него одинаковый
вид. И всегда в нем бывают затаены недоступные наблюдению яркие
неповторимости, отражающие как бы деятельность судьбы, которая,
слишком долго промедлив, вдруг начинает поспешный суд,
запоздало наказывая даже мертвых и, конечно, не обходя своим
воздаянием живых. Мы ничего не видим, а в этом человеческом
потоке скользит по своим путям история...
Июль 1954 года, московский летний день, площадь перед
Курским вокзалом. Пришел скорый поезд с юга, и из подземных
тоннелей валит па площадь приезжий народ. Все -- как сегодня!
Все спешат по своим делам. Кто эти двое, что зашли в промежуток
между привокзальными ларьками и, повернувшись лицом к каменной
стене, быстро уславливаются о чем-то? Вот они расстались, и
один -- сильно загорелый, с отбеленными южным солнцем вихрами
почти бросился бежать. Лицо его словно погружено в нежную кашу
из желто-белых от летнего солнца волос, и серо-голубые глаза
серьезно посматривают поверх этой каши. Худощавый и быстрый в
движениях, он спешит к станции метро. Жарко. Его тонкая
светло-серая сорочка расстегнута до середины груди. По голой до
локтя коричневой молодой руке, держащей чемодан, бегут и
ветвятся, как дельта реки, мощные вены. Это кандидат
биологических наук Федор Иванович Дежкин. Вот он уже в коридоре
метро. Он совсем не хромает.
А того, с кем он торопливо простился в промежутке между
ларьками, мы упустили, он уже далеко. Если бы мы вовремя
обратили внимание на этого человека, мы, может быть, сообразили
бы, где и каким образом Федору Ивановичу удалось так хорошо
скрываться целых четыре года.
Вскоре после смерти Сталина на то заброшенное далеко от
железной дороги совхозное картофельное поле, где Федор Иванович
с утра до ночи и из года в год высаживал и растил спасенный от
Касьяна новый сорт картошки, стали прилетать
радостно-тревожащие слухи о надвигающихся переменах. Рабочие
совхоза говорили, будто скоро выпустят из лагерей всех
контриков. Будто ожидается грандиозная амнистия. Федор Иванович
отчаянно работал, торопился. Весной и осенью в стеганой
телогрейке и в сапогах, а летом -- в майке с серым пятном соли
на спине разбрасывал по полю навоз, боролся с сорняками, махал
мотыгой или, проходя вдоль рядов, выдергивал с корнем те кусты,
вид которых его не удовлетворял как селекционера. Он выращивал
так называемую супер-суперэлиту. Те сорок картофелин, что были
привезены сюда в синем рюкзаке, и ту картошку, что была
прислана дядиком Бориком, он размножил, и теперь новый сорт
занимал целый гектар. И могучие совхозные работницы, помогавшие
Федору Ивановичу на этом поле, глядя на отчаянную деятельность
их небритого бригадира, похожую на работу трактора, иногда
спрашивали: сколько же ему платят на его опытной, зональной,
научной и еще какой-то станции за такое бригадирство? Выходило,
что в совхозе каждая из них получала больше, чем он. Потом они
сообразили, что все дело -- в новом сорте. За новый сорт
обязательно ведь полагается премия. Вот, оказывается, в чем
крылась тайна такого невиданного интереса к работе, такого
рвения. Бригадир -- парень не промах.
Этим летом он решил показаться в Москве. Назрел один
больной вопрос, ждал ответа, а может быть, и рискованных шагов.
Федор Иванович при его сложном, связывающем руки положении не
имел достаточных сил, чтобы сдвинуть с места важное дело, не
включаясь в опасные акции. А дело неожиданно и безнадежно
застряло почти в самом конце пути.
Федор Иванович жил и работал в совхозе, взявшем на себя
обязанности по договору с опытной станцией, где ему, хоть и
бригадиру, показываться было запрещено. Там он лишь числился в
некой ведомости и получал свою небольшую зарплату. Был еще ряд
сложностей, их кое-как удавалось усмирить благодаря особым
секретным отношениям Федора Ивановича с директором станции,
который и оформил его у себя, а работать с новым сортом
определил в совхоз. Этот мягкий человек был членом партии еще с
двадцатого года, за достижения по его потомственной
специальности -- селекции плодовых деревьев -- его даже
представили к ордену. Если бы стало известно, что в самый
разгар борьбы с вейсманистами-морганистами он пригрел на
станции одного из них, да к тому же преступника, скрывающегося
от правосудия, который и здесь, на совхозной земле, пытается
перейти от своей теории к антинаучной практике, директору
пришлось бы испить кое-что полной мерой. И притом самое меньшее
-- дважды. Федор Иванович видел в нем высокопорядочного
человека, служащего каким-то своим глубоко скрытым убеждениям.
И отчаянно берегся, чтобы его преступное инкогнито случайно не
раскрылось и не принесло непоправимого вреда хорошему человеку.
Да к тому же семейному.
Этим директором был уже знакомый нам Василий Степанович
Цвях. Он и директорство свое согласился принять только потому,
что нужно было помочь Федору Ивановичу сохранить "наследство"
Ивана Ильича, а кое-что из него и двинуть вперед. Сидя в
больничной палате, где беглец, чуя близкую весну и тревожась,
ждал, когда срастутся ребра и грудина, оба друга обстоятельно
обсудили предстоящие дела. Цвях решил принять директорство,
чтоб наладить на станции пошатнувшиеся дела. Поскольку с
рабочей силой после войны было туго, он, как полагается, к
официальному соглашению приложил устный секретный договор,
дававший ему особые права в деле найма рабочих. Острая нужда и
хитрость, соединившись, создали ту благоприятную обстановку,
которая была нужна.
Изредка навещая Федора Ивановича в совхозе, хозяйственный
человек и большой дипломат, Цвях осматривал поле с новым сортом
и во время этого осмотра, спокойно беседуя, скрывал в тончайших
морщинках лица выражение сдержанной обреченности. Федор
Иванович, умеющий видеть такие вещи, понимал, что его друг
постоянно держит под наблюдением висящую над ними обоими
опасность. Хотя давно уже готов к беде, и, если она грянет, не
пошатнется. Василий Степанович уже принял решение, спящая почка
на этом старом дереве выкинула росток, и, спокойно теперь
ковыляя по картофельным междурядьям, он нес на своей чуть
согнутой мужицкой спине эту тяжесть. Иногда, окинув лицо Федора
Ивановича особым взглядом -- как смотрят на вещь, -- он
говорил:
-- Правильно делаешь, молодец. Бриться погоди. Только
около ушей подправь. Переросло...
Нынешний сезон с самой ранней весны они начали, чувствуя
реальную и нарастающую тревогу. Небо над ними было как бы
затянуто тончайшей мглой далекого лесного пожара. Эта мгла
возникла еще в прошлом году, в мае. Тогда, в том мае, пришел в
поле Василий Степанович. Приблизился к Федору Ивановичу,
который во главе своей женской бригады окучивал молодую
картофельную ботву. Отвел бригадира в сторону и, не меняясь в
лице, даже доставая при этом сигарету, сообщил:
-- Наша с тобой, Федя, конспирация горит. И борода твоя не
помогла. До Касьяна, правда, еще не дошло. Другой перехватил,
сам хочет реализовать... Спартак Петрович, мой старый дружок. В
сортоиспытании начальник. Прямо за глотку, Федя, взял.
Шантажирует. Пятьдесят процентов участия ему дай.
Это было год назад. Федор Иванович тогда только голову
опустил. И взгляд у него стал задумчивым, как бы мечта
появилась.
А прилип к ним этот Спартак Петрович еще раньше --
позапрошлой осенью. Еще тогда начал интересоваться -- что за
сорт. Шутку обронил на ушко Цвяху:
"Ты, Василий Степанович, хоть бы раз кинул мне авторство,
что тебе стоит... Работаешь на вас, чертей, организуешь вам
все, а толку..." И Цвях пообещал ему, сказал, что сделает
авторство. "Ты давай толкай в сортоиспытание, а бумагу мы
пришлем", -- так ему сказал. Федора Ивановича он не стал тогда
тревожить, таил заботу в себе. Но Спартак этот всерьез
вцепился, и, в конце концов, пришлось все рассказать.
-- Я так думал: пусть запустит в испытание, разошлет
приказ по станциям. А мы потом сообразим что-нибудь, -- говорил
он в памятном прошлогоднем мае, знакомя Федора Ивановича с
новым, нерадостным поворотом судьбы. -- Все-таки дружба старая,
что ни говори. Думал, откуплюсь как-нибудь. А он, видишь, жить
научился, с ним не повиляешь. И Ивана Ильича, оказывается,
хорошо знает. И вся картина ему, как я понял, ясна. Улыбаться
все время приходилось. В ресторан приглашать. А в общем, хоть и
ходили мы с ним в ресторан, хоть и надрались как свиньи... И
адреса станций он же нам тогда, ты помнишь, прислал... А вот им
от себя бумагу не спустил. И наша картошечка, которую мы
разослали, выходит, была послана зря...
-- Мы же целую тонну!..
Долго после этого они молчали на поле. Ничего больше не
говорили. Только Цвях, прощаясь, протянул:
-- Во-от, брат. Какой у нас нынче май... Какое
разнообразие предлагает жизнь...
И небо над ними как бы затянулось чуть заметной
красноватой дымкой.
В этом -- уже пятьдесят четвертом -- году, в феврале
Василий Степанович опять ездил в Москву и опять встречался со
своим дружком. Опять пошли в ресторан.
-- Слушай, Спартак... Ты чего же? -- спросил он. -- Мы же
тонну разослали. Знаешь, как трудно новый сорт размножать.
-- А я виноват, что ты опережаешь? Приказ же еще не
спущен. Она лежала у них, лежала... В общем, съели сотрудники
ваш подарок. Видно, хорошая картошка. Эти дамы на станциях
понимают вкус!
-- Ну ты меня удивил. А чего ж ты приказ не выслал?
-- А ты чего? Что обещал?
Вот почему в разгаре этого лета Федор Иванович ринулся в
Москву. Он не знал, что его там ждет, но, как и раньше, душа
его подобралась, готовая к любой встрече. И брезжило вдали
неясное предчувствие. Ничего он еще не знал -- что и как будет
делать, но некий мускул уже подрагивал в душе: Федор Иванович
гневно отвергал мягкую дипломатию Цвяха, старомодную и не
дающую нужных результатов.
На ходу зорко оглядев свою улицу и дом, но ни разу не
остановившись, он молнией влетел на свой третий этаж -- как это
делает в лесу барсук, когда па рассвете возвращается в нору.
Вошел в длинный, прохладный полутемный коридор, отпер свою
дверь и бесшумно закрыл за собой. Воздух в его норе был
прозрачен -- вся пыль мягко улеглась и спала здесь четыре года
-- с того времени, как он, выйдя из больницы, в последний раз
заглянул сюда. Прозрачная штора светилась в лучах лета.
Пожелтевший конверт лежал на полу у его ног. Федор
Иванович достал из него сложенный лист. Русый волос был на
месте.
Сосед передал ему пачку писем. Того, что Федор Иванович
ждал, в письмах не было. Нет, одно ожидание все-таки сбылось --
целых три письма из Комитета госбезопасности. Все были посланы
в этом году, недавно. Их отправляли с промежутками в двадцать
дней. Короткие приглашения на беседу. "По касающемуся Вас
вопросу... позвонить по телефону... тов. Киценко". На конвертах
были волнистые и круглые штемпели. "По почте послали", --
определил Федор Иванович. Никакой специальной спешки он не
почуял. Это были конверты из обычного делового потока. Правда,
то, что произошло с Иваном Ильичом и с ребятами из "кубла", --
все это тоже был деловой поток...
Идти или не идти? Ничего не решив, но сунув на всякий
случай в задний карман брюк одно извещение, паспорт и жесткий
конверт со справками, он вышел налегке на яркую улицу. Впереди
было главное дело. Монета провалилась в щель телефона-автомата.
Ответил женский голос.
-- Комиссия...
-- Мне, пожалуйста, Спартака Петровича.
-- Кто спрашивает?
-- По поручению Василия Степановича Цвяха. Трубка долго
молчала. Потом вкрался тихий голос, глухой и
внимательно-неторопливый:
-- Да...
-- Спартак Петрович? Я по поручению Василия Степановича.
-- Кто вы?
-- Его сотрудник. Непосредственно работаю над этим сортом.
-- Какой сорт...
-- От Василия Степановича.
-- Через час можете? Давайте через час... Точно через час
сильная тревога, как бы приподняв от пола, неслышно несла
Федора Ивановича по коридору второго этажа -- на том уровне,
где обычно располагаются обширные кабинеты и приемные
начальства. Безлюдье, тишина и ковры -- таков был воздух этих
мест. Словно весь дом был покинут людьми. Миновав несколько
молчаливых дверей с черными табличками, он вошел, наконец, в
нужную приемную. Вежливая секретарша, похожая на иностранку,
нажала какую-то кнопку, что-то вполголоса сказала в плоский
аппарат и подняла на Федора Ивановича спокойные чистые,
эмалевые глаза.
-- Спартак Петрович ждет вас.
Этот человек, притаившийся за большим письменным столом,
был, несмотря на жару, в гипсово-белом воротничке с зеленым,
как перо селезня, галстуком. Черный пиджак висел в стороне на
спинке стула. Начальник был слегка распарен. Сзади него на
столике стояли две бутылки с лимонадом -- полная и початая.
Пышные, сильно вьющиеся волосы цвета пакли увенчивали голову
Спартака Петровича пружинистым шаром и говорили о телесной
крепости. Большой их моток свисал па свекольно-розовый
складчатый лоб. Ни одного седого волоса. Здоровье крепкого
крестьянина, который никого и ничего не боится. Острый нос. Под
ушами -- желваки.
Он сидел, широко разложив локти, и с виду был очень занят
разбором документов в раскрытой папке.
-- Где? Где? -- сказал он, не глядя, и протянул к Федору
Ивановичу толстую руку, растопырил пальцы, зашевелил ими. А сам
листал, листал что-то в папке, горько морщился, обнаруживая
недостатки.
Перед Федором Ивановичем сидело желание. И с этом
кабинете, оснащенном новейшими приборами, человек, как в
библейские времена, желал жены ближнего, осла его и всякого
скота его. И при этом маскировал свою первобытную, неспособную
меняться, страсть жестами, приобретенными в кабинетах, среди
папок. Означающими страшную занятость. Он был как на ладони, и
постепенно взгляд Федора Ивановича принял то особенное
выражение благосклонного холода, которое хорошо передано
Тицианом.
Не дождавшись приглашения, он молча сел в кресло. Пальцы
Спартака Петровича опять потянулись к нему.
-- Где? С луны ты, штоль, свалился? Бумага где?
-- Бумага здесь, -- сказал Федор Иванович и, привстав,
неторопливо полез в задний карман брюк. При этом не сводил глаз
с сидевшего перед ним человека.
-- Слушай... -- через минуту сказал тот, показав веселые
маленькие глаза табачного цвета. -- Тебе не кажется, что ты
отнимаешь время? У начальства...
-- Я думал, вы очень заняты своей папкой.
Федор Иванович, наконец, достал жесткий конверт. Начал
шевелить в нем документы. Рука Спартака Петровича опять
протянулась к нему, задвигала пальцами.
-- Давай скорей, мне надоела эта канитель.
-- Я что-то здесь не нахожу...
-- Голову мне морочить приехал? -- веселые глазки
расширились и побелели.
-- Все уже сдано вам в позапрошлом году. Если вы о
соавторстве, то я не разрешил Василию Степановичу, хотя он
настаивал...
-- Постойте... Какое соавторство? -- холодный и прямой
взгляд в упор.
-- Василий Степанович еще кого-то хотел... подключить, --
Федор Иванович с независимой благосклонностью взглянул на него.
И, опустив руку на стол, мягко прихлопнул: -- Я не разрешил...
И не он должен ставить коньяк вам, -- тут он первый раз в жизни
сознательно состроил свою приветливую, располагающую улыбку. --
А вы должны ставить мне. Если хотите...
-- А вы кто?
-- Автор.
-- Ну и что?
-- Вот и все. Никакого соавторства. При такой
постановке...
-- Что вы мне соавторство какое-то тычете? Высылайте
семена и ждите результатов. Все? Можно было и не приезжать...
-- Мы уже выслали и полтора года ждем. А там и не
приступали. Год потерян.
-- Еще подождите. Не вы одни. Высылайте семена...
-- Опять съедят!
-- Вас это приводит в ужас?
-- Этот факт, Спартак Петрович, не может не привести в
ужас. Если автор настоящий...
-- На то он и автор!
-- Если он не соавтор, Спартак Петрович. Куда вам в
соавторы, вы же равнодушны к судьбе сорта. Не знаете, как сорт
получен.
-- А зачем мне знать? Однако что это за разговоры такие?..