Мишель фуко слова и вещи micel foucault les mots et les choses

Вид материалаДокументы
Подобный материал:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   63

5. ОБОЗНАЧЕНИЕ


Тем не менее теория «обобщенного именования» открывает на границе языка совершенно иное, чем пропозициональная форма, отношение к вещам. Поскольку по самой своей сути язык наделен функцией именовать, то есть вызывать представ­ление или прямо указывать на него, постольку он является ука­занием, а не суждением. Язык связывается с вещами посред­ством отметки, знака, фигуры ассоциации, обозначающего же­ста — ни чем таким, что было бы сводимо к отношению преди­кации. Принцип первичного именования и происхождения слов уравновешивается формальным приматом суждения. Дело об­стоит так, как если бы по обе стороны развернутого во всех своих расчленениях языка имелись бытие в его вербальной атрибутивной роли и первопричина в ее роли первичного обо­значения. Вторая позволяет заместить знаком обозначаемое им, а первое — связать одно содержание с другим. Таким образом, раскрываются в своей противопоставленности, но также и во взаимной принадлежности функции связи и замещения, кото­рыми был наделен знак вообще вместе с его способностью ана­лизировать представление.

Выявить происхождение языка — значит обнаружить тот пер­воначальный момент, когда язык был чистым обозначением. А это позволит объяснить как произвольность языка (поскольку то, что обозначает, может быть настолько же отличным от того, на что оно указывает, насколько жест отличается от объекта, к которому он направлен), так одновременно и его глубокую связь с тем, что он именует (поскольку такой-то слог или та­кое-то слово всегда избирались для обозначения такой-то вещи). Первому требованию отвечает анализ языка действия, а второму — анализ корней. Однако они не противопостав­ляются друг другу, как противопоставляются в «Кратиле» объ­яснение «по природе» и объяснение «по закону»; напротив, они совершенно неотделимы один от другого, так как первый из них описывает замещение знаком обозначаемого, а второй об­основывает постоянную способность этого звука к обозначению. Язык действия — это говорящее тело; и тем не менее он не дан с самого начала. Единственное, что допускается природой, это жесты человека, находящегося в различных ситуациях. Его лицо оживлено движениями, он издает нечленораздельные крики, то есть не «отчеканенные ни языком, ни губами» 1. Все эти крики не являются еще ни языком, ни даже знаком, но лишь проявлением и следствием нашей животной природы. Однако это явное возбуждение обладает для нее универсальным бы­тием, так как оно зависит лишь от строения наших органов. Отсюда для человека возникает возможность заметить его то-

1 Соndillас. Grammaire, p. 8.

138

ждественность у себя самого и у своих сотоварищей. Таким образом, человек может ассоциировать с криком, исходящим от другого, с гримасой, которую он замечает на его лице, те же представления, которыми он сам не раз сопровождал свои соб­ственные крики и движения. Он может воспринимать эту ми­мику как след и замещение мысли другого, как знак, как на­чало понимания. В свою очередь, он может использовать эту ставшую знаком мимику для того, чтобы вызвать у своих парт­неров идею, которая его самого обуревает, ощущения, потреб­ности, затруднения, которые обычно связываются с определен­ными жестами и звуками: намеренно изданный крик перед ли­цом других и в направлении какого-то объекта, чистое междо­метие 1. Вместе с этим согласованным использованием знака (уже выражение) начинает возникать такая вещь, как язык.

Благодаря этим общим для Кондильяка и Дестю де Траси анализам становится ясным, что язык действия связывает язык с природой в рамках генезиса. Однако скорее для того, чтобы оторвать язык от природы, чем внедрить его в нее, чтобы под­черкнуть его неизгладимое отличие от крика и обосновать то, что определяет его искусственность. Поскольку действие яв­ляется простым продолжением тела, оно не обладает никакой способностью, чтобы говорить: действие не является языком. Оно им становится, но в результате определенных и сложных операций: аналоговая нотация отношений (крик другого отно­сится к тому, что он испытывает, — неизвестное — так, как мой крик относится к моему аппетиту или моему испугу) ; инверсия времени и произвольное употребление знака перед обозначае­мым им представлением (перед тем, как испытать достаточно сильное, чтобы заставить меня кричать, ощущение голода, я из­даю крик, который с ним ассоциируется) ; наконец, намерение вызвать у другого соответствующее крику или жесту представ­ление (однако с той особенностью, что, испуская крик, я не вызываю и не хочу вызвать ощущение голода, но только пред­ставление отношения между этим знаком и моим собственным желанием есть). Язык возможен лишь на основе такого пере­плетения. Он основывается не на естественном движении пони­мания и выражения, но на обратимых и доступных для анализа отношениях знаков и представлений. Языка нет, когда пред­ставление просто выражается вовне, но он наличествует тогда, когда оно заранее установленным образом отделяет от себя знак и начинает представлять себя посредством него. Таким образом, человек не в качестве говорящего субъекта и не из­нутри уже готового языка открывает вокруг себя знаки, являю­щиеся как бы немыми словами, которые надо расшифровать и

1 Все части речи были бы в таком случае лишь разъединенными и со­единенными фрагментами этого первоначального междометия (Destutt de Tracy. Éléments d'Idéologie, t. II, p. 75).

139

сделать снова слышимыми; это происходит потому, что пред­ставление доставляет себе знаки, которые слова могут поро­ждать, а вместе с ними и весь язык, являющийся лишь даль­нейшей организацией звуковых знаков. Вопреки своему назва­нию «язык действия» порождает неустранимую сеть знаков, от­деляющую язык от действия.

И тем самым он обосновывает природой свою искусствен­ность. Дело в том, что элементы, из которых этот язык действия слагается (звуки, жесты, гримасы), предлагаются последова­тельно природой, и тем не менее они в большинстве случаев не обладают никаким тождеством содержания с тем, что они обо­значают, но обладают по преимуществу отношениями одновре­менности или последовательности. Крик не похож на страх, а протянутая рука — на ощущение голода. Будучи согласован­ными, эти знаки останутся лишенными «фантазии и каприза» 1, поскольку раз и навсегда они были установлены природой; но они не выразят природы обозначаемого ими, так как они вовсе не соответствуют своему образу. Исходя именно из этого об­стоятельства, люди смогли установить условный язык: они те­перь располагают в достаточной мере знаками, отмечающими вещи, чтобы найти новые знаки, которые расчленяют и соеди­няют первые знаки. В «Рассуждении о происхождении неравен­ства»2 Руссо подчеркивал, что ни один язык не может основы­ваться на согласии между людьми, так как оно само предпо­лагает уже установленный, признанный и используемый язык. Потому нужно представлять язык принятым, а не построенным людьми. Действительно, язык действия подтверждает эту необ­ходимость и делает эту гипотезу бесполезной. Человек получает от природы материал для изготовления знаков, и эти знаки слу­жат ему сначала для того, чтобы договориться с другими людьми в выборе таких знаков, которые будут приняты в даль­нейшем, тех значений, которые за ними будут признаны, и пра­вил их употребления; и эти знаки служат затем для образова­ния новых знаков по образцу первых. Первая форма соглаше­ния состоит в выборе звуковых знаков (самых легких для рас­познавания издали и единственных могущих быть использован­ными ночью), а вторая — в составлении с целью обозначения еще не обозначенных представлений звуков, близких к звукам, указывающим на смежные представления. Так, посредством ряда аналогий, побочно продолжающих язык действия или по меньшей мере его звуковую часть, устанавливается язык как таковой: он на него похож, и «именно это сходство облегчит его понимание. Это сходство называется аналогией... Вы ви-

1 Condillас. Grammaire, p. 10.

2 Rousseau. Discours sur l'origine de l'inégalité (ср.: Сondillac. Grammaire, p. 27, n.1).

140

дите, что повелевающая нами аналогия не позволяет нам слу­чайно или произвольно выбирать знаки» 1.

Генезис языка, начиная с языка действия, совершенно избе­гает альтернативы между естественным подражанием и произ­вольным соглашением. Там, где имеется природа, — в знаках, спонтанно порождаемых нашим телом, — нет никакого сходства, а там, где имеется использование сходств, наличествует одна­жды установленное добровольное соглашение между людьми. Природа совмещает различия и силой связывает их; рефлексия же открывает, анализирует и развивает сходства. Первый этап допускает искусственность, однако вместе с навязываемым оди­наково всем людям материалом; второй этап исключает про­извольность, но при этом открывает для анализа такие пути, которые не будут в точности совпадать у всех людей и у всех народов. Различие слов и вещей — это закон природы, вер­тикальное расслоение языка и того, что лежит под ним и что он должен обозначать; правило соглашений — это сходство слов между собой, большая горизонтальная сетка, образующая слова из других слов и распространяющая их до бесконечности.

Таким образом, становится понятным, почему теория корней никоим образом не противоречит анализу языка действия, но в точности соответствует ему. Корни представляют собой руди­ментарные слова, идентичные для большого числа языков, воз­можно, для всех. Они были обусловлены природой как непро­извольные крики и спонтанно использовались языком действия. Именно здесь люди их нашли для того, чтобы ввести в свои конвенционные языки. И если все народы во всех странах вы­брали из материала языка действия эти элементарные звучания, то это потому, что они в них открыли, но вторичным и созна­тельным образом, сходство с обозначаемым ими объектом или возможность их применения к аналогичному объекту. Сходство корня с тем, что он называет, приобретает свое значение сло­весного знака лишь благодаря соглашению, соединившему лю­дей и преобразовавшему их язык действия в единый язык. Именно так внутри представления знаки соединяются с самой природой того, что они обозначают; это одинаковым образом обусловливает для всех языков изначальное богатство слов.

Корни могут образовываться многими способами. Конечно, посредством ономатопеи, являющейся не спонтанным выра­жением, а намеренным произнесением сходного знака: «произвести своим голосом тот же самый шум, который производит объект, подлежащий именованию» 2. Посредством использования находимого в ощущениях сходства: «впечатление от красного цвета (rouge), который является ярким, быстрым, резким для

1 Condillас. Grammaire, p. 11—12.

2 De Brosses. Traité de la formation mécanique des langues, Paris, 1765, p. 9.

141

взгляда, будет очень хорошо передано звуком R, производящим аналогичное впечатление на слух» 1. Принуждая голосовые ор­ганы к движениям, аналогичным тем движениям, которые на­мерены обозначить; «так что звук, являющийся результатом формы и естественного движения органа, поставленного в такое положение, становится именем объекта»; горло скрипит, когда надо обозначить трение одного тела о другое, оно внутренне прогибается, чтобы указать на вогнутую поверхность 2. Нако­нец, используя для обозначения какого-то органа звуки, кото­рые он естественным образом производит: артикуляция ghen дала свое имя горлу (gorge), из которого она исходит, а зуб­ными звуками (d и t) пользуются для обозначения зубов (dents) 3. Вместе с этими условными выражениями сходства каждый язык может получить свой набор первичных корней. Набор ограниченный, поскольку почти все эти корни являются односложными и существуют в очень небольшом количестве — двести корней для древнееврейского языка, согласно оценкам Бержье4.

Этот набор оказывается еще более ограниченным, если по­думать о том, что корни являются (вследствие тех отношений сходства, которые они устанавливают) общими для большин­ства языков: де Бросс полагает, что если взять все диалекты Европы и Востока, то все корни не заполнят и «одной страницы писчей бумаги». Однако, исходя из этих корней, каждый язык формируется в своем своеобразии: «их развитие вызывает изум­ление. Так семечко вяза производит большое дерево, которое, пуская новые побеги от каждого корня, порождает в конце кон­цов настоящий лес» 5.

Теперь язык может быть развернут в плане его генеалогии. Именно ее де Бросс хотел поместить в пространстве непрерыв­ных родственных связей, которое он называл «универсальным Археологом» 6. Наверху этого пространства были бы написаны весьма немногочисленные корни, используемые языками Ев­ропы и Востока; под каждым из них разместились бы более сложные, производные от них слова; однако нужно позабо­титься о том, чтобы сначала поставить наиболее близкие к ним слова, и о том, чтобы придерживаться довольно строгого по­рядка с тем, чтобы между последовательными словами было по возможности наименьшее расстояние. Таким образом, образо-

1 Аббат Соpineau. Essai synthétique sur l'origine et la formation des langues, Paris, 1774, p. 34—35:

2 De Brosses. Traité de la formation mécanique des langues, p. 16—18.

3 Id., ibid., t. I, p. 14.

4 Bergier. Les Eléments primitifs des langues, Paris, 1764, p. 7—8.

5 De Brosses. Traité de la formation mécanique des langues, t. I, p. 18.

6 Id., ibid., t. II, p. 490—499.

142

вались бы совершенные и исчерпывающие серии, абсолютно непрерывные цепи, разрывы в которых, если бы они существо­вали, указывали бы, между прочим, место для слова, диалекта или языка, ныне исчезнувших 1.

Однажды образованное, это большое бесшовное простран­ство было бы двухмерным пространством, которое можно было бы обозревать как по оси абсцисс, так и по оси ординат: по вертикали мы имели бы полную филиацию каждого корня, а по горизонтали — слова, используемые данным языком; по мере удаления от первичных корней более сложными и, несомненно, более современными становятся языки, определяемые попереч­ной линией, но в то же время слова становятся более эффек­тивными и более приспособленными для анализа представле­ний. Таким образом, историческое пространство и сетка мышле­ния оказались бы в точности совмещенными.

Эти поиски корней вполне могут показаться как бы возвра­щением к истории и к теории материнских языков, которые классицизм одно время, казалось, оставлял в неопределенном состоянии, В действительности же анализ корней не возвращает язык в историю, которая является как бы местом его рождения и изменения. Скорее, такой анализ превращает историю в после­довательно развертывающееся движение по синхронным срезам представления и слов. В классическую эпоху язык является не фрагментом истории, диктующей в определенный момент опре­деленный способ мышления и рефлексии, а пространством ана­лиза, в котором время и знание человека развертывают свое движение. Подтверждение тому, что язык не стал — или не стал снова — благодаря теории корней исторической сущностью, можно легко найти в той манере, в какой в XVIII веке исследо­вались этимологии: в качестве руководящей нити их изучения брали не материальные превращения слов, но постоянство зна­чений.

Эти исследования имели два аспекта: определение корня, отдельно окончаний и префиксов. Определить корень — значит дать этимологию. Это искусство имеет свои установленные пра­вила 2; нужно очистить слово от всех следов, которые могли оставить на нем сочетания и флексии; достичь односложного элемента; проследить этот элемент во всем прошлом языка, в древних «грамотах и словниках», подняться к другим, более древним языкам. И при прохождении всего этого пути следует предположить, что односложное слово трансформируется: лю­бые гласные могут замещать друг друга в истории корня, так как гласные являются самим голосом, не имеющим ни пере­рыва, ни разрыва; согласные же, напротив, изменяются со-

1 De Brosses. Traité de la formation mécanique des langues, t. I, préface, p. L.

2 См. в особенности Тюрго, статью «Этимология» в «Энциклопедии».

143

гласно особым путям: гортанные, язычные, нёбные, зубные, губ­ные, носовые образуют семейства одинаково звучащих соглас­ных, внутри которых преимущественно, но без какой-либо необ­ходимости происходят изменения произношения 1. Единственной неустранимой константой, обеспечивающей непрерывное сохра­нение корня в течение всей его истории, является единство смысла: поле представления, сохраняющееся неопределенно долго. Дело в том, что «ничто, быть может, не может ограни­чить индуктивных выводов и все может служить их фундамен­том, начиная со всеобщего сходства и вплоть до наиболее сла­бого сходства»: смысл слов — это «самый надежный свет, к ко­торому можно обращаться за советом» 2.