Северная война и шведское нашествие на Россию

Вид материалаДокументы
Подобный материал:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   53

И как раз за две недели перед сражением при Лесной осведомленный, как никто из других дипломатов, британский посол и очень искусный соглядатай Витворт, заинтересованный, как мы видели, Черной Наппой, счел уместным и очень своевременным довести до сведения своего правительства о кое-каких своих наблюдениях и выводах.

В разгаре войны, за две недели до Лесной и в самый день, когда после колебаний Карл XII решил окончательно идти не на Смоленск, а на Украину, 15 сентября 1708 г. Петр приказывает секретарю Посольского приказа П. В. Курбатову: "присматривай за аглинским посланником", и Головкин организует присмотр, чтобы Витворт "нечаянно" "с Москвы не уехал". Шпионская деятельность Витворта, прекрасно осведомленного в делах русско-шведской войны, очень верно, как видим, оценивалась царем{54}.

Витворт знал, что в Лондоне хотят дать себе реальный отчет о том, кто из двух врагов, ведущих уже девятый год войну, может скорее оказаться победителем.

И вот как отвечает на этот вопрос Витворт: "О том, что случится, можно только гадать, но так как у меня теперь есть верная оказия (для пересылки письма), то я прошу разрешения высказать вам свое скромное суждение. У шведского короля есть такое преимущество, как закаленные солдаты, опытные генералы и храбрые офицеры, он необыкновенно терпелив и даже любит утомлять себя, он непоколебимо храбр, и его решения неизменны". Но Витворт отмечает и его слабые черты: слишком большую любовь к риску. До сих пор ему везло, он имел успех... и выходил из тяжелого положения самым неожиданным способом. Если бы после Нарвы (1700 г.) Карл пошел прямо на Россию, то, видимо, заключил бы выгодный для Швеции мир. Но Карл этого не сделал и дал царю возможность учесть и исправить причины поражения. Русские сделали ряд завоеваний - забрали Ингрию, Дерпт, Нарву, могут завоевать еще Ливонию. Победы Карла над поляками и саксонцами, низвержение Августа с престола поставили Петра в затруднительное положение, и царь хотел мира. Но "постоянное отвращение его врага от всякой мысли о переговорах и тяжкие условия, поставленные королем последнему союзнику Петра (Августу. - Е. Т.), показали царю, что его самого ожидает и что у него есть лишь выбор между решительной обороной или полной гибелью".

Пересчитывая дальше все эти заблуждения шведского короля, который прямо поставил своими действиями альтернативу перед Россией - или отчаянное ее сопротивление или гибель, - Витворт переходит к вопросу о Польше. Влияние Карла в Польше подрывается расколом между партиями, а король шведский не умеет обходиться с поляками, пускает в ход крутые меры, и поэтому поляки не участвуют в этой войне (на стороне шведов). Что касается царя, продолжает английский посол, то у него многочисленная армия - 80 тыс. человек, правда, она уменьшается от дезертирства и болезней, но есть и некоторый резерв, более 10 тыс. А солдаты русские - хорошие солдаты: "Русская армия состоит из здоровых, хорошо сложенных молодцов, обучение их - хорошее, у них теперь совсем не тот вид, как во время кампаний в Польше, и многие полки, несомненно, будут сражаться хорошо, если их поведут. Но оружие у них плохое, а лошади у них еще хуже". По более надежным данным, Витворт вовсе не прав, так пренебрежительно отзываясь о русском оружии, которое позднейшие шведские (не говоря уже о русских) историки признали отнюдь не "плохим", и о русской кавалерии, которая, бесспорно, была лучше шведской. Атакуют русские хорошо, но, по мнению посла, они якобы неспособны к длительному сопротивлению напору противника. Русские очень ободрены последней победой (при Белой Наппе). Слабая сторона армии - недостаток в хороших генералах.

Витворт снова подчеркивает настойчиво, что не только у русской армии совсем не такой вид, какой у нее был в Польше (в 1705-1707 гг.), но что по поведению ее во время польских кампаний "нельзя было думать, что русские будут теперь так хорошо защищать свою землю". Подытоживая все сказанное, Витворт приходит к заключению, не весьма утешительному для шведов. Теперь стоит еще осень, но через пять или шесть недель наступит зима с морозом и снегами. Оставаться в открытом поле солдаты не могут в течение пяти зимних месяцев. "Но где шведы могут найти безопасные зимние квартиры, не легко усмотреть". Необходимо поэтому дать генеральное сражение. Хоть это и тяжкое дело, но это наилучший выход. Иначе шведам придется возвратиться в Литву и там зимовать, а весной возобновить поход. Но затягивать войну так, как она затянулась в Польше, нельзя: русские разорят свою страну, они поступят совсем не так, как поляки, и заключение мира станет сомнительным. Все эти благие "советы" и дружеские предостережения шведам лишний раз доказывают, что Витворт всегда был враждебен России, как ни старался он скрывать истинное свое лицо под маской объективного созерцателя.

Так судил в своем откровенном, "с верной оказией" посылаемом в Лондон письме английский посол. Письмо было писано 17 сентября. А спустя одиннадцать дней произошло событие, которое, вероятно, заставило Бойла и королеву Анну снова внимательно перечитать то, что им написал из Москвы их наблюдательный представитель. Грянула битва при Лесной, оправдавшая почти все пророчества Витворта, кроме одного. "Русские молодцы", о которых он писал, оказались не только хороши в атаке, как он и думал, но и чрезвычайно стойки в обороне и в "сопротивлении напору", чего он от них не ждал.

11

Неспокоен был путь шведов, и не только впереди шведской армии шли отступающие русские. Они были и впереди, и являлись вдруг позади, и внезапно нападали с флангов, тотчас же скрываясь. Русская регулярная конница, казаки и башкиры не давали покоя шведской армии, и шведское командование уже тут видело, что такого рода метод отступления не практиковался ни датчанами, ни саксонцами, ни поляками, когда им приходилось ретироваться под давлением наступающей шведской армии. Наконец, начали случаться такого рода происшествия, которые довольно наглядно показывали, как упорен боевой дух в этом отступающем русском войске.

7 сентября "партия" генерал-майора Микуша в 2 тыс. человек имела при деревне Белья столкновение с неприятелем удачное для русских, которые "сбили" несколько шведских полков при сравнительно малых потерях (139 убитых и 85 раненых){56}.

Спустя два дня, 9 сентября, произошло новое сражение (близ Кадина), причем с русской стороны командовал Боур, а с шведами был самолично король с конницей и пехотой и, как доносил Боур, "чуть не со всей армией". Обе армии к концу боя стояли "с полчаса" друг против друга "толь близко, что можно друг по друге палить из пистолета". Но бой не возобновился. Боур не дает числа принимавших участие в бою, а Федор Бартенев писал Петру на другой день (10 сентября), что с обеих сторон участвовало по 2 тыс. человек.

10 сентября шведская армия подходила к деревне Раевке, когда в отдалении был замечен какой-то русский отряд. Карл послал атаковать его. Но посланные были отброшены сейчас же и донесли королю, что они натолкнулись вовсе не на обычно реявшую вокруг нерегулярную конницу, а на отряд русской кавалерии из корпуса генерала Боура. Король взял с собой один из лучших полков (Остроготский полк) и помчался на неприятеля, который, однако, вовсе не подался и окружил короля. Карл XII непременно был бы убит или взят в плен. Но русские в пороховом дыму не смогли опознать короля, покрытого к тому же густой пылью. Почти весь эскадрон Остроготского полка, во главе которого находился Карл, был изрублен без остатка. Под королем была убита лошадь, и он оборонялся саблей, когда подоспел другой эскадрон. Но и этот другой эскадрон тоже почти весь был перебит русскими. Примчавшийся во главе выручки генерал-адъютант Тюре Хорд был убит наповал, другой - генерал Розеншерна - смертельно ранен. Только подоспевшие уже на вторую выручку шведские войска спасли Карла и увезли его в свой лагерь. Эти жестокие людские потери, вызванные совершенно бессмысленно затеянным боем, ничуть не смущали Карла, полагавшего, что он имеет право не дорожить жизнью солдат, подставляя так охотно собственный лоб, но беспокойство в его штабе росло. И, узнав об этих выходках короля, в Стокгольме также пришли в серьезную тревогу. Политические группы стали усиленно думать о подготовке регентства и обсуждать вопрос о регентстве Гедвиги Софии, вдовствующей герцогини Гольштейн-Готторп{57}. Было ясно, что абсолютно ничем не мотивированное приключение у Раевки, стоившее жизни двум почти целиком истребленным шведским эскадронам и нескольким генералам и полковникам, может каждый день повториться и что русская пуля непременно найдет Карла XII.

С точки зрения русского командования, этот принятый Карлом XII, совершенно бесполезный для шведов и оказавшийся крайне неудачным, кавалерийский бой 9-10 сентября 1708 г. был счастливым событием. Царь так и называет его "счасливой партией" в письмах к Федору Матвеевичу Апраксину и к царевичу Алексею (оба письма от 12 сентября){58}. Вот как описан этот русский успех в письме Петра к Апраксину.

Царь знал, что с утра 9 сентября неприятель со своим обозом вышел из Белика. Петр двигался с частью конницы параллельно движению шведов и "казаками... тревожил и в огне держал". Генерал-майору Микашу было затем приказано "с полками всеми поднятца и у неприятеля з боку итти". Эти регулярные конные полки Микаша "добрым порядком" были доведены до того места, где решено "на малой и к переходу неудобной переправе атаковать" неприятеля и атаку начать, пустив в дело сперва казаков. Это и была та нерегулярная конница и казаки, которых Карл решил рассеять без труда, послав туда валахов и часть шведов. Но вместе с казаками уже находились быстро посланные Петром 1300 человек регулярной конницы, которые и отбросили первый отряд, посланный Карлом. Тогда неприятель пошел на нас "со всем своим войском как пехотою, так и конницею". Это и была спешившая на выручку короля шведская армия, которую русские трижды сбивали и останавливали. Выручив короля и бывшего при нем принца Вюртембергского (об участии, которого Петр ничего не знал), но не успев выручить два изрубленных вокруг короля шведских эскадрона, шведы вернулись назад. Когда шведы возвращались, то регулярная наша конница их не преследовала, а снова были пущены в ход казаки, которые "на неприятельских флангах многих копьями покололи". Петр считает урон шведов в этот день в 1 тыс. человек. До позднего вечера велся пушечный огонь по отступавшим шведам. Русские тоже отошли к своим позициям. Петр все время лично командовал в этом дели и даже "виден нам был король шведской сам особою своею".

Следовательно, ничего не разведав, как всегда пренебрежительно отнесясь к русским, ввязавшись в бой тогда, когда шведам это было вовсе не нужно, Карл сделал именно то, чего желал Петр, который, зная натуру своего противника, раздразнив его калмыками и казаками и искусно скрыв до поры до времени регулярную русскую конницу, добился бесспорного успеха. Карл натолкнулся на сопротивление, которого он не ждал. Успех русских в этот день был еще больше, чем думал Петр,- это мы знаем не из русских, а из шведских источников. Петр не знал о гибели двух крупных шведских генералов - Тюре Хорда и Карла Розеншерны, о почти полном истреблении двух эскадронов из отборного гвардейского полка, о том, что король еле спасся.

12

Русская армия, идущая по параллельным путям, в этот день нанесла шведам очень чувствительный удар. Это было после Черной Наппы новым предостережением. И оно тоже было не понято Карлом, как и первое, как и все последующие.

Царь призвал новых рекрутов, увеличил численность армии, укрепил наиболее опасные места границы, усилил офицерский состав и, наконец, приобрел союзников среди польских конфедератов. Словом, Петр действует так, как должно при сознании-опасности. А шведский король опасности для себя не видит никакой и ничего не делает, чтобы парировать успех русской дипломатии в Литве, где против шведов и их ставленника Станислава Лещинского высказался могущественный там Синявский, а за ним и другие магнаты. "Все ожидали, - доносил Витворт, -что шведский король по возвращении (в Польшу из Саксонии. - Е. Т.) прежде всего постарается прекратить этот раскол (this schism), или созвав для этой цели сейм, или же переманив на свою сторону Синявского и других главных магнатов, хоть немного считаясь с их интересами (by some little complaisance with their interests)". Это было бы очень важно для Карла, поляки могли бы прикрыть арьергард движущейся по Литве шведской армии от постоянно тревоживших этот арьергард казаков и конных частей "татар" (башкир и калмыков). Но король так презирает своих врагов в Польше, что не удостоил их внимания. И вместе с тем он, если можно так выразиться, не удостоил этих враждебных ему поляков и усмирением: "И он не употребил никакой настоящей силы, чтобы привести недовольную партию к покорности".

Вообще же Карл XII презирает не только поляков, не только русских, .не только казачью конницу, которая, отбивая обозы, следующие за частями, приносит этим тяжкий вред, являющийся наибольшей бедой (his greatest distress) для всей шведской армии. Он "презирает" также обозы вообще, полагая, что может обойтись без них. Эта фраза звучит в английском тексте еще более странно и нуждается в пояснениях, гак как Витворт тут явно иронизирует над Карлам XII. "Он (Карл. Е. Т.), однако, всегда делал вид, что вполне пренебрегает обозами и артиллерией" (Не has indeed always affected a total neglect of magazines and artillery), потому что так воевал его великий предок Густав Адольф{59} , деяния которого Карл только и изучает и которому подражает. Обратим внимание на слово "affected". Карл делает вид, напускает личину, рисуется, притворяется, будто ему не нужны обозы и артиллерия, "так как он до сих пор с успехом обходился без них".

Что означает в устах короля Карла XII эта фраза о ненужности обозов, очень хорошо могли бы пояснить поляки и саксонцы, которые знали, как пользуются шведские солдаты предоставленным им правом добывать себе самим пропитание у жителей оккупированных местностей. "Точию несказанные варварства чинят в Саксонии, и не точию жестоко правят кантрибуцию (sic. - Е. Т.), но у мужиков ноги, обертя соломою, жгут и иными муками мучат, жен и детей отъимают, ныне же уже и жечь почали и уже два города и несколько деревень сожгли. Сие суть великодушие шведов"{60} , - так писал Петр, еще наблюдая шведские подвиги в 1707 г. И это было, когда Август уже капитулировал, подписал Альтранштадтский мир. Что делали шведы, проходя Литвой и Белоруссией в разгаре войны, это было крайне просто угадать.

Витворт не верит, чтобы Карл всерьез думал, что можно, нападая на Россию с целью ее завоевать, справиться с этим "небольшим" затеянным им предприятием так легко и, главное, до такой степени быстро, что незачем тащить за собой задерживающие движение армии тяжелые обозы и артиллерию. Карл только рисуется, бравирует, хочет вид показать, что для него завоевание России - дело решенное и что хорошо бы не обременяться в этой предпринимаемой прогулке в Москву никаким излишним багажом.

Конечно, при всем невежестве Карла относительно России и русских, при всей его доходившей до невероятных размеров кичливости и самоуверенности он не мог "презирать" ни обозов, ни артиллерии. Он запасся, вступая в Литву, и тем и другим. Но артиллерии он взял в самом деле мало, и русская артиллерия во всех решительных боевых встречах этой войны оказывалась сильнее шведской, русский порох лучше шведского, русские канониры стреляли более метко. И когда в литовских и белорусских топях и в болотах Северской Украины погибла большая часть этой артиллерии, то шведские генералы стали уже возлагать все свои упования на Мазепу, нового друга, у которого припасено в Батурине видимо-невидимо пушек. Так обстояло дело с артиллерией. Мы видим, что Карл только щеголял своим "пренебрежением" к артиллерии. Он, правда, проявил (как и вся его свита, и не только относительно артиллерии) глубочайшее невежество насчет боевых средств и подготовленности противника и гибельное для судьбы шведов легкомыслие.

В еще большей степени рисовался и щеголял Карл своим "пренебрежением" к обозам. Нет, это было только рисовкой, он в данном случае своей похвальбой делал себя в глазах посторонних лиц, вроде того же англичанина Витворта, легкомысленнее, чем был на самом деле.

Во-первых, он запасся обозом, следовавшим за частями его армии. Во-вторых, как мы видели, он соображал, что Россия не будет кормить его армию так, как кормила богатая и сразу покорившаяся Саксония или как плохо сопротивлявшаяся при Августе и вовсе не сопротивлявшаяся при Станиславе Лещинском Польша. И именно поэтому он, начиная нападение на Россию, сделал то, чего до сих пор, действительно, не делал никогда: он определенно приказал Левенгаупту взять все то, что могли дать Курляндия, Лифляндия, наконец, Польша и Литва, еще пока не примкнувшая к Синявскому, и составить громадный обоз, движущийся колоссальный склад боеприпасов и продуктов потребления. Для охраны этого обоза Карл отдал Левенгаупту в распоряжение целую армию. И когда Витворт писал из Москвы своему начальству в Лондон об этом явном хвастовстве и "аффектации" шведского короля, прикидывающегося, будто ему для завоевания России даже и не нужно никаких обозов, в это самое время Карл XII, у которого казаки успели отбить немало припасов при нечаянных нападениях на арьергард, с большой тревогой ждал Левенгаупта с его обозом, а солдаты уже понемногу начинали подголадывать и все больше и больше интересовались ягодами и встречаемыми в литовских лесах растениями, съедобность которых пришлось определить этим грядущим завоевателям России. Витворт уже знал кое-что. "Если хоть наполовину правда то, что передают русские из слышанного от дезертиров и пленных, о нужде в лагере короля, то это окажется величайшим препятствием для его намерений", - пишет Витворт в Лондон.

Он писал это донесение из Москвы 17 сентября. А спустя одиннадцать дней почти весь обоз, с такими трудностями и расходами собранный Левенгауптом, был в русских руках или частично погиб, утопленный в р. Соже.

13

Под непосредственным впечатлением боя под Раевкой, где шведы положили около полутора тысяч человек и где сам король был на волосок от гибели, армия Карла XII вступила в село Стариши, которому суждено было стать самым северным и в то же время самым восточным пунктом, до которого дошло шведское нашествие. Тут между 11 и 13 сентября 1708 г. и состоялось историческое решение: изменить план похода и, имея по-прежнему конечной целью Москву, идти туда не по дороге Смоленск-Можайск, но через Украину.

Вот как рисуют нам шведские свидетельства этот знаменательный поворот.

11 сентября Карл приказывает своему генерал-квартирмейстеру Гилленкроку "посоветовать, куда нам дальше двинуть войско". Гилленкрок резонно отвечает, что, не имея понятия о ближайших намерениях, о плане короля, он не может решить вопрос о дороге. На это он выслушивает изумительное признание короля, что никакого плана вообще, у него нет: "у меня нет никаких намерений" (Jag har ingen dessein). Тут разговор внезапно оборвался, король уехал на аванпосты, а на другой день, когда Карл повторил свой вопрос о дорогах, то Гилленкрок признался, что он об этом не думал, так как решил, что его величество изволил вчера пошутить. Но нет! Карл не шутил. Генералы стали думать о плане. Предложение очень встревоженных Гилленкрока и графа Пипера - уходить за Днепр, обратно, в Витебск, еще неразоренный, - было отвергнуто.

Не только Гилленкрок, разыгрывающий в своих записках роль мудрого ментора, благоразумного советника и проницательного стратега, которого вовремя не послушались, но и другие, более достоверные и беспристрастные свидетели говорят нам, что, перейдя Днепр и еще не перейдя Сож, Карл XII несколько дней топтался на месте, не зная, что делать. Он уже и не скрывал от окружающих, что у него нет никакого определенного плана относительно дальнейшего. Если бы у Карла было хоть немного меньше несокрушимой веры в божественное происхождение шведской абсолютной монархической власти и надежды на озарения свыше, которые простым верноподданным попять не дано, то, может быть, ему было бы я неловко признаться перед своей армией, что, заведя их в эти труднопроходимые лесные дебри и бесконечные болота с вязкими илистыми берегами, он не знает сам, как дальше быть. Но Карл XII ни малейшей неловкости не чувствовал, он даже с нетерпением и раздражением объяснялся со своими смущенными и встревоженными генералами. Армия прямо на глазах, от остановки до остановки, уменьшалась. Русские узнавали направление движения шведского войска по трупам солдат, валявшихся по пути. Люди падали от голода и страшной усталости на этом литовском, а затем белорусском бездорожье. Но долго без плана оставаться было невозможно.

На военном совете было высказано два мнения. Так как оставаться на месте, поджидая Левенгаупта, было невозможно и даже приблизительно нельзя было определить, где он находится и с какой скоростью движется со своим колоссальным обозом в семь с лишком тыс. груженых телег, то приходилось искать пропитания в одном из двух направлений: либо отступив к Днепру и расположившись в безопасном от русских и более сытом Могилевском районе и там ждать Левенгаупта, либо, .предоставив Левенгаупту догонять главную армию, двинуться к югу, к Новгороду-Северскому. Второй план был в высшей степени рискованным. Во-первых, идти немедленно к югу означало бросить Левенгаупта на произвол судьбы. У Левенгаупта могло и не хватить сил для одновременного решения двух задач: постоянной охраны колоссального обоза, двигающегося по узким и крайне плохим дорогам, охраны от русской конницы, от татар, от которых так жестоко страдал и совсем малый обоз главной армии Карла, и для всегда возможной большой боевой встречи с русскими. Во-вторых, Карл XII, уже имевший в виду давно начавшиеся сношения с Мазепой, сразу же уверовал в то, что украинцы будут ждать шведов как избавителей. Одна из губительных ошибок Карла здесь и сказалась в полном объеме: о народной войне, о том, что если Мазепа и перейдет на сторону шведов, то Украина за ним не пойдет, - обо всем этом Карл и не догадывался. А решив, что Украина, начиная с Северской стороны и продолжая всей "гетманщиной", встретит шведов как дорогих гостей и желанных союзников, Карл окончательно остановился на мысли идти не к Могилеву, не к Днепру, а на юг и юго-восток, не считаясь с опоздавшим Левенгауптом.