Северная война и шведское нашествие на Россию

Вид материалаДокументы
Подобный материал:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   53

Есть данные, что уже в самом начале шведского похода, когда неприятель имел в виду вторжение не через Украину, а из Белоруссии через Смоленск и Можайск на Москву, он заблаговременно рассылал прокламации на русском языке, а не на украинском, как позже, и направлял их в города, лежащие на линии Смоленск - Москва. Оказывается, что в Гданьске (Данциге) была типография, "цело друк слов словенских", которая печатала "множество всяких возмутительных писем", и эти письма шведы хотели "чрез шпионов посылать в край нашего государства". Поэтому Петр велел "везде сие объявить всем" и, в частности, послал в марте 1708 г. наказ именно в Можайск, воеводе Шишкину, чтобы он приказал эти "возмутительные письма" приносить, а воевода чтобы чинил строжайший розыск шпионам, которые хотят "тем обманом народ привести в возмущение"{33}. Ясно, что в это время с точки зрения шведов Можайск был одним из русских городов, который в сравнительно непродолжительном времени должен подвергнуться нашествию.

Нужно отметить, что русские военачальники с самого начала войны обнаружили понимание, какая ставка в игре. Всякие столкновения и споры из-за компетенции сократились. Едва только выяснилось от разведчиков Боура, что Левенгаупт пойдет не в Ингерманландию, а на соединение с королем, как Апраксин, получив об этом известие, не дожидаясь никаких специальных распоряжений свыше, приказывает Боуру, "чтобы немедленно шел со всей своей дивизией в случение нашей армии и смотрел пути Левенгоуптова и держал сколько возможно". Апраксин знал, что Боур теперь для него потерян до конца войны и что ему, Апраксину, придется в дальнейшем бороться против Любекера, не рассчитывая ни на какую поддержку. Но он знал также, что отныне главная опасность грозит на московском направлении, и он не колебался и торопил присоединение Боура к Шереметеву. Как не похоже это на поведение фельдмаршала Огильви, перешедшего на русскую службу за прекрасное вознаграждение, даже и принесшего некоторую пользу в 1703- 1705 гг. по части организации русской армии (хотя наши военные историки вовсе не склонны преувеличивать эти заслуги): когда же шел вопрос о жизни или смерти русской армии в Гродно, то Огильви нашел время злобно ссориться с Меншиковым, докучать этой ссорой Петру, обижаться за нарушение его полномочий и разводить какую-то долгую полемику явно личного характера, не очень вспоминая об интересах страны, куда он нанялся на три года.

Шведского короля с главной армией ждали на Двине, Левенгаупта в Пскове, Любекера в Петербурге. Во главе северной обороны царь поставил Федора Матвеевича Апраксина с подчинением ему Нарышкина, командовавшего в Пскове, генерал-поручика Боура в Дерпте{34}.

В мае и июне на Дону разгоралось грозное восстание Булавина, с которым предстояла явно гораздо более опасная борьба, чем с только что бывшим астраханским{35}. Так мстила историческая Немезида, "неизбежный рок", так проявляло себя логическое развитие событий, так отвечал от времени до времени народ, расплачиваясь за гнет, за жестокое крепостное рабство, за эксплуатацию со стороны помещиков, за произвол приказных, за бесправие, за лихоимство - за долгие и жестокие неправды, от которых страдали массы.

В этой обстановке английское правительство, по существу неизменно враждебное России, решилось на определенно недружелюбный шаг. Королева Анна поздравила шведского ставленника Станислава Лещинского с восшествием на польский престол. Уведомляя об этом Витворта, статс-секретарь Бойл предлагает послу "смягчить" (of softning) всякими способами неблагоприятное впечатление, которое будет произведено на царя этим поступком Англии, и тут же приказывает послу уверить Петра в "величайшей дружбе и уважении", которое королева "продолжает" питать к царю{36}.

Вообще британское правительство в это время в полном соответствии с настроениями, порождавшимися противоречивыми слухами о военных действиях в Литве и Белоруссии и о булавинском деле, то вело себя вызывающе, то сейчас же извинялось, то опять позволяло себе самые дерзкие выходки. Как уже упоминалось, русского посла Матвеева арестовали на улице в Лондоне и отвезли в тюрьму якобы за какие-то частные его долги. Статс-секретарь Бойл распорядился его освободить и принес извинения. Он называет происшедшее "несчастным случаем" (an unhappy accident) и "вопиющей дерзостью" (a crying insolence) и приказывает Витворту всячески уверить царя в "глубоком сожалении" королевы и в том, что Матвееву будет дано полное удовлетворение{37}.

Ссориться с Россией серьезно и вполне открыто англичане еще пока ни в каком случае не хотели. Война с Францией была в разгаре, поползновения дипломатии Людовика XIV переманить Россию на свою сторону были в Англии давно известны. Да и слишком много экономических интересов англичан было связано с Россией. Возвращаясь снова и снова к случаю с Матвеевым, Бойл пишет Витворту: "Я боюсь, что этот необычайный случай может создать большое смущение и затруднительное положение для вас и для всех подданных ее величества, находящихся во владениях царя. Поэтому вы должны сделать все от вас зависящее, чтобы отвратить бурю самыми сильными уверениями в великом почтении и дружбе ее величества к царю..."{38} Бойл возвращается к этому случаю с Матвеевым, выражая очень серьезное беспокойство, давая самые формальные "удовлетворения" и принося самые горячие уверения в истинной "дружбе" королевы к царю.

Это тем более характерно, что британский кабинет получал в это самое время от своего московского посла Витворта неблагоприятные для России сведения.

У Витворта были свои агенты, и, отчасти пользуясь излишней откровенностью офицеров, бывших на русской военной службе иностранцев, отчасти же прямым подкупом он добывал стороной такие подробности происходящих в Литве и в Белоруссии сражений, которые могли бы убедить англичан в слабости русской армии. "Вы видите, что дела царя в очень опасном положении вследствие недостатка в способных генералах и офицерах... Бедный царь никогда не узнает истины"{39} , - такой припев в том или ином виде постоянно умудряется ввернуть Витворт в свои донесения.

9

В донесениях Витворта мы нашли ценнейшее указание, что еще в середине августа 1708 г. русский инженер, которому было поручено обследовать пограничную местность от Великих Лук до Гомеля, высказывал мнение, что шведам почти невозможно будет прямое движение на Москву через эту границу и что они скорее двинутся к Черниговской области и к Украине.

Значит, еще в середине августа, т. е. еще до поражения Левенгаупта при Лесной, и до перехода Мазепы на сторону шведов, и до возникновения нового плана Карла XII, в России видели, что Карл XII так или иначе принужден будет пытаться идти на Москву не прямой смоленской дорогой, но непременно через Украину. Восторженные хвалители Карла говорят о "гениальном" плане похода через Украину на Москву, плане, который, по их убеждению, непременно удался бы, если бы не постигшая короля крупная полтавская неприятность. Но цитируемый английский документ неопровержимо доказывает, что Карл буквально сослепу, не имея ни малейшего представления о границе, через которую желал вторгнуться в Россию, дошел со своей армией до этой границы, толкнулся, так сказать, об нее, увидел всю неисполнимость своего намерения и повернул к югу только потому, что в противном случае ему оставалось бы лишь идти на запад, к Днепру, в Литву, где ему делать уже было нечего, либо к северу, т. е. в Прибалтику. Но одержимый мыслью, что все решится в Москве, Карл XII уже давно считал прибалтийский театр военных действий второстепенным. Значит, оставалось идти па Чернигов и Полтаву. Но русские знали, что он этим непременно кончит, еще в середине августа, а Карл XII об этом "узнал" лишь в середине сентября 1708 г. Его разведка в 1708 г. решительно никуда не годилась. Всякий историк, изучающий вторжения, которым подвергалась Россия, без колебаний скажет, что, например, Батый безусловно перед нашествием знал несравненно лучше, куда он идет, чем Карл XII, когда он, посадив Лещинского на польский престол, собрался в "московский" поход и велел Левенгаупту организовать такой обоз, чтобы всего хватило до самой Москвы{40}.

Много шведов погибло на запоздалых разведках в белорусских чащах и топях. Русское командование приписывало эту совсем неосновательную трату людей не штабу неприятельскому, а лично Карлу XII: "...и хотя королю шведскому его генералы о таком худом марше не советовали, однакож он, несмотря на то, что те места от болот непроходимые и в пропитании разоренные, по тайному согласию с черкасским гетманом Мазепою марш свой продолжал"{41}. Так было и в конце августа, когда русские отступали к Мстиславлю, а оттуда к Мигновичам: "...а неприятель за нами следовал, пред которым наша кавалерия по деревням провиант и на полях стоячий хлеб и строение всякое жгли для оголожения неприятеля, и чтоб не было оному пристанища"{42}.

Перед рассветом 30 августа Голицын с восемью батальонами пехоты "по груди в воде" перешел Черную Наппу и атаковал неприятеля. Сражение было успешным для русских, и генералов Рооса и Крууса спасло от полного поражения лишь то, что русская конница не успела пройти через болота и подоспеть к Голицыну. Это не помешало историку Брикнеру поверить патриотическому лганью преданного барда короля Карла XII Адлерфельда и назвать этот бой "победой шведов"{43}.

Это сражение русские называют чаще боем у с. Доброго, а шведы и англичане, писавшие о нем, боем у речки Черной Наппы или Натопы. Это было первое столкновение между шведами, вышедшими из Могилева и устремившимися на восток, не дождавшись Левенгаупта, и русскими, которые стремились, не вводя в сражение всей армии, избегая генеральной битвы, задерживать по мере возможности неприятеля отдельными частичными нападениями.

Карл XII стоял в нескольких верстах от русских в так называемой Черной Наппе. Князь Голицын, которому приказано было атаковать шведов, напал на отряд, далеко выдвинутый по направлению к Белой Наппе, где стояли русские. Этот отряд, составлявший правое крыло шведской армии, был разгромлен Голицыным, и шведы потеряли, по первоначальным данным, больше трети участвовавших в деле войск: около 2 тыс. убитыми и 2 тыс., приблизительно, ранеными. Нужно заметить, что по показаниям пленных шведских офицеров и по другим свидетельствам, собранным Шафировым, шведские потери были гораздо значительнее и простирались до 3 тыс. убитыми и столько же ранеными. Три пехотных полка шведов были полностью уничтожены. Голицын, одержав эту победу, отступил, согласно приказу, раньше, чем на помощь погибавшему правому крылу успела подойти вся шведская армия. Карл XII, опередив шедшую к месту боя армию, только издали смотрел на происходившее, так как при нем, кроме сорока драбантов, никого не было{44}. Русские вернулись в свой лагерь на Черную Наппу, а король туда пойти не посмел. Если даже усомниться в строгой точности этих цифр и в особенности в слишком малой цифре потерь русских (375 убитыми и тысяча ранеными), все-таки факт русского успеха должно признать бесспорным.

Главная квартира Карла находилась в с. Добром и отделена была от русской армии двумя речонками (Белой и Черной Наппой) и топкими болотами. Продолжая свою тактику активной защиты с использованием всякого удобного случая к наступлению, на русском военном совете ("генеральном консилиуме") "решено было с помощью вышнего атаковать". Князь Голицын с восемью батальонами пехоты и генерал-лейтенант Флюк с тридцатью эскадронами драгун атаковали неприятеля 29 августа. Но главный бой произошел не 29, а 30 или 31 августа 1708 г., считая по шведскому календарю.

По данным петровского "Журнала", нападению подверглась часть неприятельской армии численностью в 5 тыс. человек пехоты и "несколько тысячь" кавалерии. После "жестокого боя", продолжавшегося 2 часа "с непрестанным огнем", русские "сбили" шведов "с поля", причем шведы потеряли убитыми более 2 тыс. человек и ранеными столько же, после чего русские, забрав шесть неприятельских знамен, вернулись на Черную Наппу, не желая завязывать на этой позиции общего сражения со всей неприятельской армией{45}.

Нордберг, как и Адлерфельд, оба бывшие на месте, говорят, что первое русское нападение произошло 29-го, а затем, после отступления генерала Рооса к лагерю, произошла 30 и 31 августа (по шведскому календарю) новая русская атака и бой (о котором и говорит "Журнал" Петра). По Нордбергу, общие потери шведов были всего 300 человек, а общие потери русских - больше 900 человек, но при его манере всегда преуменьшать шведские потери и преувеличивать русские эти цифры не имеют особой цены. Цифры "Журнала" Петра, тоже не особенно точные (да и трудны подсчеты потерь неприятеля тотчас после боя), все же сильно выигрывают в относительной правдоподобности (если мы обратимся к оценке общего характера битвы, даваемой и очевидцем Нордбергом, и писавшим на основании разнообразных, ставших ему доступными, показаний Фрикселем. Нордберг со всеми оговорками, извиняющими и объясняющими неудачи шведов, испытанные ими в этот все-таки, по его мнению, "славный" для шведской армии день, вдруг, подрывая собственное известие о малых потерях шведов, заявляет: "Нельзя, однако, не согласиться, что потеря Карла XII намного превзошла потерю царя. Царь, за которым были его обширные владения, имел возможность производить столько рекрутских наборов, сколько хотел, тогда как шведский король, удаленный от своих границ и находясь посередине неприятельской страны, где он не мог получать известий о том, что творится в других местах, не имел никаких средств и был лишен возможности еще долгое время получить хотя бы малейшую подмогу, как бы ни старались в Швеции послать ему подкрепление, уже готовое к отправке"{46}.

Тактам образом, описав на свой обычный лад, конечно, в самых хвастливых тонах сражение 30/31 августа, Нордберг почувствовал все-таки некоторую неловкость перед читателями, которые могли уже прочесть правду об этой шведской неудаче у Ле-Лонга в IV томе его написанной на голландском языке "Истории Карла XII". И поэтому читатель, которому на двух с половиной страницах внушалось, что в сущности ничего худого с шведами в этот день не случилось (напротив!!), вдруг находит в виде заключения следующее неожиданное "размышление"{47}. Размышляет же Нордберг так: хотя день был славный для шведского войска, но все-таки лучше бы его вовсе не было. Ибо Петр может легко восполнить свою потерю, а король Карл не может "среди вражеской страны, не имея никаких ресурсов".

Из дневника другого шведского очевидца (и участника боя), Адлерфельда, тоже явствует, что при всем желании представить неудачу в виде успеха камергеру короля Карла это так же плохо удается, как и королевскому духовнику Нордбергу. По скупому рассказу Адлерфельда выходит, что генерал Роос, на которого направлено было русское нападение, оказался в серьезной опасности, и король должен был поспешить к нему на выручку с большими силами ("с несколькими генералами" и принцем Вюртембергским). При этом бой был и до и после прибытия выручки "очень кровавым и упорным". О русских раньше говорится, что они под прикрытием густого тумана, скрывшего от шведов их приближение, внезапно напали со всех сторон со "всей возможной яростью". А после прибытия выручки с теми же русскими происходит нечто неясное. После "бурной атаки" шведов они принуждены отступить, но, отступая, они строятся в каре. И потом все-таки их нужно еще атаковать несколько раз. Тот же злосчастный для шведов туман, который помог русским в атаке, помог им и в их отступлении, так что они ушли в свой лагерь. А после этого и победоносные шведы "спокойно вернулись в свой лагерь". В течение трех дней после битвы под Черной Наппой (или под с. Добрым, как часто пишут наши источники) шведы хоронили своих многочисленных убитых и только 3 сентября двинулись дальше к востоку.

Петр был очень доволен битвой под с. Добрым. На другой день он писал Екатерине: "... мы вчерашнего утра... на правое крыло короля шведского с осмью баталионами напали и по двачасном огню оного с помоштию Божиею с поля збили, знамена и. протчая побрали. Правда, что я как стал служить, такой игрушки не видал. Аднакож сей танец в [о]чах горячего Карлуса изрядно станцовали"{48}.Особенно было приятно Петру, что победа была одержана над пятью полками, состоявшими из природных шведов. Петр считает в письме к Ромадановскому, что потери шведов одними убитыми были в этом бою до 3 тыс. человек ("трупом с три тысячи положили, кроме раненых"), - а наши потери были всего в 375 человек, при 1192 сражавшихся в этот день. Но цифра шведских потерь, показанная в письме к Ф. Ю. Ромадановскому{49} , разнится от цифры (2 тыс. человек убитыми), даваемой в письме циркулярного характера, писанном накануне{50}. Царь выражает убеждение, что если бы не болота ("марасты"), то "приспела бы" паша кавалерия и никого из неприятельского отряда не уцелело бы. Но когда двинулась на наш отряд вся армия шведов, то мы "по одержании совершенной виктории" отошли на Черную Наппу "добрым порядком".

Битва у селения Доброго произвела большое впечатление на тех, кто внимательно наблюдал за развитием событий.

Старый дипломат Урбих, служивший довольно долго в Дании и перешедший на русскую службу, писал другу своему философу Лейбницу, извещая его о русских победах как в Карелии, так в особенности о битве под Добрым: "Вы правы, что война между царем и шведом не кончится, пока не погибнет тот или другой. Правдоподобнее, что это случится скорее с Карлом XII, чем с царем; у нас есть и всегда будет возможность оправиться, если же шведы будут побиты, то они не оправятся и в сто лет. Поэтому шведскому королю следовало бы заблаговременно подумать о мире, возвратив царю то, что прежде ему (царю. - Е. Т.) принадлежало, и бросить своего Стенцеля (шутливое уменьшительное от Станислав. - Е. Т.), который никогда не может быть королем в Польше. Если король шведский не сделает этого, то я опасаюсь, что ни его армия, ни он никогда не возвратятся живыми в Швецию"{51}.

10

Карл продолжал движение к русской границе, не обращая внимания на такие зловещие симптомы, как это неожиданное поражение или как мелкие, но очень неприятные внезапные нападения на случайно отдалившиеся небольшие группы шведской армии, вроде удачного для русских кавалерийского поиска около местечка Мигновичей. Провианта становилось и для людей и для лошадей очень мало, истощенным, некормленным лошадям не всегда было под силу вытаскивать из глубоких белорусских болот артиллерийские орудия. Эпидемически распространялись тяжелые гастрические заболевания вроде кровавого поноса. Шведы жестоко грабили белорусское население, варварски мучили крестьян, вымогая у них показания о спрятанном хлебе.

В Западную Европу постепенно стали проникать известия о довольно затруднительном положении, в которое попал шведский король в этих бесконечных опасных белорусских болотах. Там знали, что Карл XII с пренебрежением отвергал всякие предложения мира, всякие попытки царя завязать переговоры. И главной, непоправимой, фатальной его ошибкой было именно полнейшее непонимание России и Петра. В Петре он видел нечто вроде Августа Саксонского, а в России - даже и не Польшу, а просто какой-то варварский стан, не то громадное по пространству полумонгольское кочевье, не то обширное пахотное поле, на которое зарился еще его предок, обожаемый им Густав Адольф.

Эта мысль и давала ему полное спокойствие духа, хотя часть его генералитета уже начала тревожиться, когда он, гарцуя впереди своей армии, вел свое полуголодное и изнуренное войско по тропинкам через непросыхающие болота на восток. Армия уменьшилась в числе? Ничего, Реншильд не понимает, что на покорение Москвы хватит! Пипер тревожится по поводу потери Прибалтики? Ничего! Пиперу никак не удается взять в толк, что в Эстляндии, Лифляндии, Финляндии, Ингерманландии шведам вовсе и не придется воевать{52}. Все вернется, как только Карл на своем лихом скакуне примчится в Кремль. Это крепко сидело в его голове, когда его спутники осмеливались деликатно указывать на трудности затеянного далекого похода. Он полагал, что добьется развязки через несколько месяцев. Карл оказался совершенно прав, развязка пришла через несколько месяцев, но он несколько ошибся лишь относительно географического пункта. Развязка пришла не в Москве, а в Полтаве.

После Черной Наппы русская армия, правда, отошла, но скрыть от себя, что на сей раз произошло нечто, нисколько не похожее на головчинский бой, конечно, шведы никак не могли.

И тут опять в шведской главной квартире поднялся вопрос, по которому не было единодушия среди королевского окружения и не было полной ясности даже в королевской голове, судя по неопровержимым признакам. Куда и когда идти?

Граф Пипер стоял, как всегда, после занятия Гродно за поворот к Пскову, Дерпту, Нарве, Риге, к возвращению потерянного Прибалтийского края и к обеспечению того, что еще потеряно не было. Фельдмаршал Реншильд, который все время и до и после Гродно всецело поддерживал план вторжения в Россию и похода на Москву и уже несколько раз имел по этому вопросу столкновения с Пипером, под влиянием обстоятельств, наблюдая жестокий голод и болезни в армии, учитывая явную враждебность населения, зная о налетах казачьих и башкирских конных отрядов, начал колебаться и уже сам захотел опять услышать мнение осторожного Пипера. "Теперь, когда уже было поздно, даже и он (Реншильд. - Е. Т.) начал призадумываться и пожелал услышать совет Пипера. Но Пипер ответил ему: черт, который до сих пор давал свои советы, пусть и теперь он же подаст свой совет"{53} , - так повествует Фриксель об этом своеобразном обмене мнений ближайших советников Карла в дни между битвой при Черной Наппе (или Натопе) и сражением под Лесной. Пипер не на Реншильда сердился, конечно, а на самого короля, так как знал очень хорошо, что сам Карл XII еще с альтранштадтского и дрезденского сидения в 1706 г. твердо решил идти на Москву, а Реншильд был только его подголоском. Реншильд мог бы возразить, что в дрезденские времена и сам граф Пипер находился, точь-в-точь как фельдмаршал, король и все генералы, под влиянием советов того же самого "черта", как и вся королевская ставка.

Битва 30 августа 1708 г. была, конечно, менее значительным событием, чем сражение при Лесной, последовавшее спустя один месяц, так же как сражение при Лесной было менее значительным событием, чем разгром шведов под Полтавой. Но, подобно тому как нельзя попять всесторонне сражение под Полтавой, не зная битвы при Лесной, так и битву при Лесной кое-кто из политических наблюдателей стал смутно предвидеть после небольшой, но показательной битвы на Белой и Черной Наппе.