Коренное население Кемеровской области. Шорцы

Информация - Культура и искусство

Другие материалы по предмету Культура и искусство

тюрко-монгольских народов Сибири. Владение размером и ритмом шаманского стиха, знакомство с персонажами иных миров, развитие искусства импровизации все это определяло в дальнейшем уровень мастерства шамана. Наиболее яркая часть камлания это призывание шаманом своих духов-помощников. Особое место здесь отводилось их речевым характеристикам. Чем сильнее был шаман, тем шире и богаче была его звуковая палитра. Изображая своих собеседников, он прибегал к тайному, темному языку, явной абракадабре, эффектам чревовещания и имитации. С его подачи (его устами) обитатели иного мира говорили на языке природы. Их голосами были птичье пение и крики зверей.

Все духи шамана, писала И. Д. Хлопина, говорят на языке, который понимает только кам. Во время камлания он разговаривает с ними на их языке, часто произнося нечленораздельные звуки, похожие па мычание, лай, кряканье утки, на голоса диких зверей. Степень овладения этим языком, способность к перевоплощению в природное существо во многом определяли творческий диапазон шамана. Обращаясь к верховным покровителям, свой голос он уподоблял голосу поющей птицы:

 

Согнувшиеся молодые леса,

Распустившиеся зеленые листья...

Я молюсь голосом поющих птиц,

Теперь, с наступившим годом,

Сделает ли (нас) здравыми и спокойными?

 

Образ птицы был зримо явлен и в ритуальном облачении шамана. Исследователи неоднократно отмечали орнитоморфные черты в оформлении костюма и шапки у шаманов Южной Сибири. Жгуты, пришиваемые по нижнему краю рукава шаманского кафтана алтайцев, назывались каи канат воздушное крыло, а у западных тувинцев шаманский костюм в целом символизировал птицу, птичью шкуру. Обязательной частью облачения хакасского кама были крылья и голова орла или кукушки. Птицы ворон и филин (как, кстати, и эхо),по представлениям хакассов, служили воплощением бродячих, не принимаемых нигде ни на земле, ни на небе душ шаманов. Гусь, ворон, беркут, кукушка помогали шаманам во время камлания. Тувинские шаманы, к примеру, делали из дерева ээрень (фетиш) кукушку. Он помогал им сохранять голос и создавать новые мелодии. В честь этой птицы слагались особые песни:

 

Моя серая кукушечка с золотой головкой, оо-ой,

Славишь ты своим голосом высокие горы, оо-ой,

Моя серая кукушка, золотая кукушка, оо-ой,

Всю ночь ты поешь на горе у реки, оо-ой,

Твой напев над холмами звучит, оо-ой,

Нежная и добрая, оо-ой,

Как мила ты мне, серая кукушка, оо-ой.

 

Птичье пение как один из языков иного мира становилось превращенным языком шамана. Только такой язык мог служить средством коммуникации в пограничных ситуациях, где прямое общение не было возможным. Наконец, имитация птичьего пения помогала шаману обрести тот облик, в котором он мог достичь неба.

К такой же технике иноговорения прибегали эпические герои, общаясь с духами-хозяевами. В хакасской сказке богатырша, выйдя на крыльцо, зовет к себе шил-ээзи (хозяина ветра).

Появляется шил-ээзи. Одежда у него из травы, свисает до земли. Богатырша говорит ему по-птичьи: Зачем ты буран поднял, моему мужу глаза засыпал? (Ульчегачев П. Ф., с. Талкино Ширинского района Хакасской АО).

В традиционной культуре принцип иноговорения был, по-видимому, универсальным способом знакового оформления ситуаций типа свой чужой. Одним из частных ее проявлений можно считать речевой аспект обычая избегания, который в этнографии традиционно связывается с экзогамным характером брачных отношений.

2.4. Брачные отношения Шорцев

Экзогамность брака в прошлом была нормой у всех народов Саяно-Алтая. Она не просто имела характер императива, но относилась к основным ценностям культуры, создавала некую избыточность защитного механизма рода. Возникнув на определенной ступени развития общества, экзогамный брак, разумеется, эволюционировал, но почти неизменными сохранились запреты и предписания, придававшие отношениям в браке роль символов. Здесь можно вспомнить и о тех элементах свадебной обрядности (именуемых по традиции пережитками), которые символизируют объединение в брачном союзе двух чужих родов, инаковость которых по отношению друг к другу гипертрофирована согласно законам мифопоэтического сознания. Умыкание невесты, ее сокрытие и появление, состязания, восходящие к ритуальному соперничеству, все это так или иначе инсценирует переход человека из одного рода (=мира) в другой. При патрилокальном браке женщина попадала в иной мир, тоже человеческий и хорошо ей известный в реальности, но в плане мифологического осмысления все-таки чужой. Большинство запретов, которыми было окружено ее поведение во время сватовства и свадьбы, постепенно снимались. Но оставался тот минимум символов, который на протяжении всей ее жизни на земле мужа подчеркивал особый статус женщины-пришелицы, единственного существа со стороны, находившегося в роде. Она не имела права произносить вслух имена своих старших родственников. Для нее их имен словно бы не существовало, равно как и имени мужа. Об этом очень хорошо сказал С. П. Швецов: Предполагается, что она как бы не знает его имени.

У алтайцев к мужу и его старшим родственникам женщина должна была обращаться так: ака старший брат; абагай дед, брат деда; эjе старшая сестра, т. е. употребляя вместо личных имен обозначения их социальных позиций. Имена личные, собствен?/p>