Мария кровавая кэролли эриксон перевод с английского Л. Г. Мордуховича

Вид материалаДокументы

Содержание


И снова войной королева идет
Подобный материал:
1   ...   36   37   38   39   40   41   42   43   44
ГЛАВА 46


И снова войной королева идет -

От ереси гнусной избавить народ,

От сект богомерзких, безумных избавить,


Вернуть благочестье и нравы исправить.

В задачи миссии Пэджета в Брюсселе в апреле 1556 года входило не только выяснение действительного положения дел с задержкой Филиппа во Фландрии. Пэд-жет также имел инструкции обсудить с императором Карлом огорчительную проблему сожжения еретиков.

Кампания началась четырнадцать месяцев назад, и за это время подвергли пыткам и заточили в тюрьмы сотни подозреваемых в ереси, многие из которых позднее были приговорены к сожжению на костре. Такие казни стали теперь обычным делом, и те, кто наблюдал, как медленно гибнут в огне протестанты, включая детей, долго не могли этого забыть. Человека преследовал образ умирающего в пламени праведника, поющего псалом «до тех пор, пока не сгорят его губы», или он вспоминал шестидесятилетнюю вдову, привязанную к столбу с разожженным под ней костром, или молодую слепую девушку, дочь канатчика, приговоренную к сожжению епископом, которого она не могла даже увидеть.

Нередко палачи делали свое грязное дело очень неумело, и это тоже сильно воздействовало на умы. Слишком часто дрова для костра оказывались сырыми, а угли потухшими. Мешочки с порохом, привязанные к жертвам с целью сократить их муки, не взрывались или калечили несчастных, не убивая до конца. Никто не думал о том, чтобы вставить кляпы в рты страдающим, и их душераздирающие вопли, смешанные с молитвами, долго разносились по всей округе. И практически не имело значения то обстоятельство, что многие из них были схвачены по доносу соседей или местных присяжных, которые назвали имена жертв судьям или специальным уполномоченным для последующей передачи епископам. Или то, что многие жертвы были анабаптистами, которых не только католики, но и большинство протестантов считали архиеретиками, достойными смерти, и которых король Эдуард, будь он жив, почти наверняка бы тоже сжигал. Или тот факт, что в те времена жуткие и жесточайшие казни были привычным и частым явлением, когда людей вешали за самые незначительные преступления, а в английских законах только тяжких уголовных преступлений числилось две сотни.

Существенным для потомков оказалось только одно: в те годы день за днем погибали святые мученики, в большинстве своем простые люди. Рассказы об их святости и подвижнической смерти почти немедленно обрастали легендами и оседали в преданиях. Снова и снова рассказывалось о том, как Джон Роджерс пошел на смерть, вознося молитвы за своего палача, и как он «словно не чувствуя обжигающей боли, мыл руки в пламени, как если бы это была холодная вода», до тех пор, пока огонь не охватил его всего. Так же хорошо был известен рассказ о Лоуренсе Сондерсе. Говорили, что Сон-дерс пошел на костер «с великой отвагой», босой, одетый в рубище. Перед тем как разожгли огонь, он обнял столб и поцеловал его со словами: «Приветствую тебя, крест Христов! Здравствуй, вечное блаженство!» Когда его тело охватило пламя, он «как будто сладко заснул».

Огромный резонанс вызвало сожжение Кранмера. Университетские доктора признали его еретиком, а в ноябре 1555 года папа отлучил Кранмера от церкви, лишив в следующем месяце сана архиепископа. В феврале этот лишенный сана священник предстал перед королевским судом и был приговорен к сожжению за ересь, но его казнь была отложена почти на месяц. Дело в том, что бывший архиепископ написал три смиренных публичных отречения от своих протестантских взглядов, отказываясь от всего написанного и проповедуемого им в течение почти тридцати лет относительно власти папы и всего остального. Он признался, что причинил много зла вере в Англии, и полностью отдавал себя на милость королевы как кающийся грешник. Мария подвергла сомнению искренность его раскаяния, полагая, «что он прикинулся кающимся, надеясь таким образом спасти себе жизнь, а не потому, что на него нашло какое-то просветление». Королева решила, что помилования он не достоин, и повелела Кранмера казнить.

На эшафоте Кранмер потребовал обратно свои петиции и швырнул их в огонь, а затем обратился к толпе, собравшейся у костра, с просьбой простить его за попытку спастись.

«Я это делал только для того, - сказал он, - чтобы иметь возможность помогать вам в будущем. - Затем Кранмер сунул правую руку по локоть в огонь со словами: - Это из-под нее, грешной, вышли все мои недостойные писания, поэтому она должна понести наказание первой».

Советники опубликовали отречение Кранмера, но делу укрепления католицизма это не послужило. Лондонцы запомнили не его вынужденное отступничество, а последние слова перед казнью. Они отвергли опубликованное отречение, назвав его надувательством, а королеву и епископа, который одобрил публикацию, - лжецами.

Епископа Эдмунда Боннера ненавидели уже повсюду. Во времена правления Эдуарда оп был заточен в тюрьму Мар-шалси, а затем в Тауэр, но после восхождения на престол Марии стал символом гонений на протестантов. В начале ее правления подданные католики, когда Боннера выпустили из тюрьмы, преклонили перед ним колени, чтобы принять благословение. Теперь же дети, когда он проходил мимо, распевали песенку «Кровавый Боннер», а их родители поносили на чем свет стоит этого «грязного чревоугодника, похожего на навозную кучу», чьи «жестокие дела» превратили епископа в настоящего убийцу. Говорили, что этот нетерпимый фанатик приговорил бы к костру даже Святого Павла и что свои «огромные толстые щеки» кровожадный маньяк наел, питаясь плотью мучеников.

Боннер действительно был тучным. Он любил грубые шутки и вершил в своей лондонской епархии суд над еретиками, приговаривая их к жестокой казни. Однако в рассказах, которые, по всей вероятности, далеко не всегда были правдивыми, он представал монстром и садистом. Говорилось, что Боннер любил стегать своих узников плетью и сладострастно наблюдать за их страданиями, что однажды он истязал слепого, а в другой раз прижигал руку узнику свечой до тех пор, пока кожа не почернела. Епископ олицетворял собой все самое гнусное и ненавистное, что было в религиозной политике правительства. Над Боннером насмехались, его презирали, и он в глазах протестантов был просто глупым и свирепым злодеем, в то время как трагизм деятелей контрреформации состоял в том, что ими двигала искренняя вера.

Огромной трагедией было также и то, что к сожжению на костре часто приговаривали безвинных крестьян за совершенно безобидные верования. Конечно, значительную часть жертв в Кенте и Эссексе составляли убежденные сектанты, которые открыто проповедовали свои еретические доктрины и искушали ими невежественных крестьян. Был случай, когда в Колчестере священников «окружили среди бела дня на улице и принялись обзывать мошенниками», а по всей стране в каждой таверне и пивной велись подстрекательские и бунтарские разговоры, мало чем отличающиеся от ереси. Но во многих других местах приговоренные к казни были всего лишь неграмотными крестьянами или ремесленниками, сбитыми с толку двадцатилетним периодом церковного разброда и шатаний и противоречивыми установками священников, которые меняли свои доктрины с восхождением на престол очередного монарха. Молодых людей, которые выросли, слыша о папе только одни поношения, теперь наказывали за его оскорбление. Крестьян, которых их же собственные священники призывали отвергать мессу и католические святыни, теперь приговаривали к сожжению на костре за смутные представления о природе святого причастия. Четырех женщин сожгли в Эссексе, потому что они «не могли ответить на вопрос, что такое святое причастие». Одна из этих женщин, «молодая и неграмотная», пыталась что-то вспомнить о причастии, но так и не смогла.

Большей частью в сети королевских чиновников попадали бедные люди. Судили, конечно, и протестантских епископов, но их было немного. Еще меньше дворян и лишь одну дворянку. Остальные же были ткачи, суконщики, портные, торговцы, пивовары, красильщики, каменщики и их жены. В число жертв попадали также слуги и служанки, поденные городские рабочие и полевые работники, вдовы и крестьянки. Для чиновников, занимающихся выявлением еретиков, было очевидно, что в основном к ним попадают те, кто меньше всего заслуживает наказания. «Я по своему опыту вижу, - писал один из помощников Боннера, - что чаще всего за ересь мы забираем неграмотных бедняков. Народ сильно возмущается, - добавил он, - когда видит, что сжигают простых людей, не понимающих, что такое ересь».

Для королевы, так же как и для ее чиновников, было совершенно очевидно, что безжалостная кампания по выкорчевыванию ереси не достигала своей цели. Вместо того чтобы привить людям благочестие и любовь к церкви, казни порождали нечестивость и возмущение населения. Большинство видных протестантов, которые не сбежали на континент, были по-прежнему на свободе, а на периферии религиозные заблуждения расцвели еще пышнее. Хуже всего было то, что многие добрые католики становились противниками жестоких казней, отказываясь верить, что святая работа по укреплению истинной веры может принимать такую богопротивную форму, как сожжение человеческой плоти. Некоторые говорили, что этими казнями через сожжение «порочная и злая церковь преследует добрую». А другие вообще ничего не говорили, а с отвращением отворачивались от религии. Одна протестантка написала Боннеру письмо, в котором предупреждала, что «за последние двенадцать месяцев он потерял сердца двадцати тысяч преданных папистов», и она была не так далека от истины.

Мария начинала осознавать, что в своем усердии защитить истинную веру она могла принести людям и зло. Это ее безмерно угнетало и делало несчастной. Она старалась восстановить церковь и монастырские сообщества, обновить духовенство, поддержать реформаторские усилия кардинала Поула, но все равно ее подданные так и не возвратились в католицизм ее детства. Мария так долго верила, что ей суждено править счастливыми людьми, вернувшимися к вере предков! Почему же это до сих пор не наступает?

Однако напрасно она надеялась найти понимание у своего кузена во Фландрии. Что сказал Карл V весной 1556 года посланнику Пэджету, в анналах истории не сохранилось, но нам известно, что в Нидерландах религиозная ситуация была не менее напряженной, чем в Англии. Здесь тоже официальная политика преследования еретиков не достигла своей цели и не приостановила распространение протестантства. Незадолго до прибытия Пэджета в Брюссель была совершена облава в доме анабаптистов. В тюрьму были брошены трое мужчин и одна женщина вместе с сыном, мальчиком четырнадцати лет. Мальчика освободили после публичного крещения на городской площади, но четверых взрослых пытали до тех пор, пока они не выдали имена своих единоверцев. После этого их сожгли. Подобные явления были обычным делом, а число протестантов среди населения тем не менее продолжало расти. Председатель королевского Совета в Брюсселе начал подвергать сомнению мудрость политики массовых сожжений, повешений и утоплений еретиков. Он сказал, что за последние восемнадцать месяцев в нидерландских провинциях казнили свыше тринадцати сотен еретиков, и это не принесло никакого результата, и предложил «во избежание большей жестокости ужасные намерения этих сектантов впредь воспринимать со всевозможной терпимостью, потому как число их очень велико».


***


Однако не распространение ереси занимало в те дни мысли императора. В небе Северной Европы в течение семи дней и ночей была видна огромная комета, которая «изгибалась на небесах дугой и извергала огонь, к великому изумлению и восхищению людей». По размерам комета была в половину величины луны, но много ярче, и от нее исходили лучи, похожие на языки пламени факела. «Сверкающую звезду» удивленный император воспринял как знак скорой кончины. Один из приближенных слышал, как он сказал, что «это знаки моей судьбы», и повелел свите поторопиться с приготовлениями к отъезду в Испанию. Полностью отказавшись от власти, он тем не менее не потерял своей знаменитой политической прозорливости и ясности ума, так же как и инстинктивной ненависти к Франции. В разговорах с послами Карл любил выражать свое недовольство по поводу того, что Франция «все ищет способы, чтобы господствовать даже не над частью мира, а над всем им», дополняя сказанное красноречивыми жестами. В беседе с венецианским послом он заметил, что воинственные притязания теперешнего французского короля «сидят» у него «вот где», и, «положив правую руку на горло», показывал, где именно. Это утверждение Карл повторил дважды. Однако его конец неотвратимо приближался. Непрестанные подагрические боли стали такими мучительными, что временами он «кусал свою руку и жаждал смерти». Но в Брюсселе ему умирать не хотелось, и 16 сентября император выехал в Испанию, взяв с собой сестру Марию, ее свиту и то, что накопилось за долгие годы беспокойного правления.

Сразу же после отбытия пришло письмо от его невестки из Англии. Карл V его не увидел: когда гонец достиг императорского дворца, корабль уже отчалил, - но он мог бы и так догадаться о его содержании. Мария вновь умоляла свекра прислать к пей Филиппа. «Я хотела бы попросить прощения у Вашего Величества за мою дерзость, что отвлекаю Вас от дел, - начиналось письмо, - и поскольку Вы всегда были любезны действовать как настоящий отец для меня и моего королевства, смиренно умоляю Вас принять во внимание печальное состояние, в котором пребывает сейчас эта страна». Ей нужна «твердая рука» Филиппа, чтобы остановить поднимающиеся волнения и недовольство правительством, которое по причине скудного урожая, кажется, достигло уже высшей точки. «Если он не прибудет, чтобы помочь делом, - писала Мария, - то не только я, но также и более мудрые персоны опасаются, что нам будет угрожать великая опасность».

Опасность эта, казалось, подходила все ближе и ближе. Мария боялась доверять даже членам своей свиты и распорядилась удвоить личную охрану. Стало известно, как в пивной злословил один из дворцовых плотников по имени Уильям Харрис. «Она нас всех погубит, - объявил он, - и наше королевство тоже, поскольку чужое ей дороже своего».

Другого работника королевского хозяйства, Уильяма Кокса (он работал в провиантской кладовой королевы), посадили под домашний арест за хранение подстрекательской листовки, в которой король Эдуард объявлялся живым. Дело было настолько серьезным, что даже рассматривалось на Совете, в результате чего Кокса уволили. Самый возмутительный случай произошел в Кройдоне, в апартаментах, подготовленных для Марии кардиналом Поулом. Перед прибытием королевы кто-то (наверняка из своих) разбросал по комнатам листовки с отвратительной и оскорбительной клеветой. В них были карикатуры на Марию, где она изображалась в виде морщинистой ведьмы, иссохшие груди которой сосет куча алчных испанцев. Рисунок окружали слова «Maria Ruina Angliae» <«Мария губит Англию» (лат.).>, и ниже располагался текст памфлета, в котором рассказывалось, как она это делает. «Погубительница Англии» грабит своих подданных, чтобы послать деньги в Брюссель своему неверному супругу.

Марии, вероятно, было бы легче снести эту обиду, если бы Филипп сдержал свое последнее обещание и возвратился. Он сказал английскому послу Мейсопу, что «приводит в порядок свою конюшню и часть имущества перед отправлением в Англию» и что предпримет это путешествие в августе. Летние месяцы Филипп провел в «загородном дворце», где пытался укрыться от чумы, а когда наступил сентябрь и он по-прежнему не готовил корабль к отплытию в Англию, Мария, глубоко разочарованная, совсем пала духом. К этому времени даже кардинал Поул в разговорах с венецианским послом «начинал становиться скептиком», хотя в королеве продолжал поддерживать иллюзии надежды.

Если бы Мария знала, как изменился Филипп за время своего годичного пребывания во Фландрии, она бы, возможно, не так жаждала его возвращения. Светлую сторону своего темперамента, как мы знаем, он успешно проявил в маскарадах и турнирах. Но за это время усилилась также и его врожденная угрюмость. Наблюдатели теперь видели в нем «подлинный портрет его отца, императора», замечая сходство в телосложении, чертах лица и даже в «привычках к определенному образу жизни». Он больше не был приветливым, учтивым принцем, стремящимся во всем подчиняться отцу-императору. Теперь это был могущественный правитель, облеченный полномочиями и погруженный в государственные дела. Он просиживал со своими советниками по четыре-пять часов подряд, затем принимал просителей, не отказывая никому, и находил удовольствие в том, что постоянно прерывал своими замечаниями доклады министров, делая это с медлительной скрупулезностью прирожденного чиновника. Ему нравилась подобная скучная и утомительная деятельность.

О Филиппе говорили, что он уже превратился в «пожилого» молодого человека. Силы постепенно оставляли его, естественная апатичность обострилась еще сильнее, а приступы несварения желудка и воспаления кишечника становились все более частыми. Изнуренный этими недугами, с насупленными от постоянных размышлений бровями, ссутулившийся от многочасового сидения над бумагами, некогда франтоватый Филипп уже больше не был сказочным принцем Марии. Хуже того, чтобы расплатиться с кредиторами, ему пришлось заложить доход от нидерландских провинций, и подобно Марии он обложил своих подданных такими тяжелыми налогами, что они были уже на грани восстания. К тому же его со всех сторон пытались вовлечь в войну. В ноябре Филипп написал Марии, что не видит возможности возвратиться к ней, пока римский папа продолжает «наносить ущерб» его делам, а французский король готовит свою армию и увеличивает арсенал. Король давал попять, что вдали от жены его держат не безразличие к пей или амурные приключения, а воинственно настроенные противники.

В тот момент, когда Филипп писал это письмо Марии, его генерал Альба вел свою кавалерию к стенам Рима. Папа осмелился заточить нескольких министров империи в замке Сан-Анджело, и Альба угрожал осадить город. Охваченные паникой, римляне готовились противостоять осаде, стекаясь в церкви и монастыри и укрепляя, насколько возможно, городские стены. Почти тридцать лет назад город подвергся опустошительному нашествию армии Карла V, и к горожанам присоединились еще помнящие это монахи и монахини. Они копали рвы и укрепления, вырывая с корнем любую съедобную растительность, которую могли употребить в пищу ненавистные чужестранцы, а также запасаясь продуктами и водой. Веря в обновленный союз с Францией, папа Павел IV держался вызывающе спокойно. Он отлучил Филиппа от церкви, назвав его «сыном зла» и обвинив в попытке «превзойти своего отца Карла в»подлости и бесчестии». Филипп, у которого не было денег, а под показной храбростью отсутствовало желание воевать, был вынужден для пополнения казны заехать в Англию.

Встреча с женой теперь оказалась необходимой. Чтобы подготовить почву, Филипп послал в Англию своих пажей, конюшню и личные доспехи. Услышав о том, что корабль Филиппа причалил к пристани в Дувре, Мария безмерно обрадовалась, и, когда вскоре после этого на берег сошли несколько испанских купцов со своими товарами, она почувствовала уверенность, что Филипп в ближайшее время наконец-то отправится в путь. Две недели спустя Мишель сообщил, что королева «умиротворена» и что она «переносит разлуку лучше, чем прежде». Из-за нависшей военной угрозы вся инстинктивная преданность Марии своему супругу проявилась в полной мере. Он был в опасности, и это заставило ее забыть его невнимание, угрозы и бездушие. Мария всегда отличалась тем, что умела мобилизовать силы во время кризиса. Вот и теперь она повела себя надлежащим образом, предоставив в распоряжение Филиппа фактически все ресурсы своего правительства.

От Филиппа к Марии и обратно постоянно отправлялись гонцы с письмами. Супруги незамедлительно сообщали друг другу обо всем: Филипп извещал Марию о каждом шаге Аль-бы, а Мария передавала ему военные сведения, собранные английскими шпионами за рубежом. Она посылала ему необходимые описания французских военных укреплений, развернутых на границе Пикардии, а также новых наступательных средств, таких, как орудия для подкопа и разрушения стен, специально сконструированные переносные мосты для преодоления широких рвов и особые пилы, которыми можно перепилить самые толстые цепи, не издавая при этом ни малейшего звука. Филипп писал «очень обширные письма», извиняясь за невозможность немедленно возвратиться к Марии, а королева отвечала описаниями экстренных заседаний Совета, на которых убеждала своих министров поддержать Филиппа в беде. Королева была вынуждена сделать займы и собрала сто пятьдесят тысяч дукатов, которые послала супругу вместе с обещанием военной поддержки с моря. В течение нескольких недель в обращение было выпущено так много новых монет, что купцы, помнившие инфляционную политику Генриха VIII и Эдуарда, со страхом ждали массовых протестов против чеканки обесцененных монет. К декабрю в Лондоне обнаружились все признаки финансовой паники. Обменный курс колебался в широких пределах, а должники стремились поскорее расплатиться со своими встревоженными кредиторами, прежде чем окажется, что их монеты обесценены.

В январе 1557 года Англия была уже почти втянута в войну. В королевском дворце собрали шерифов ближайших к столице графств, чтобы сообщить о количестве ополченцев, которых они должны были представить. Заново экипировали также и королевскую гвардию. Корабли английского флота отремонтировали и укомплектовали личным составом, а гарнизон в Кале, получив свежее подкрепление, был приведен в состояние боевой готовности. После всевозможных проволочек Совет согласился послать Филиппу шесть тысяч пеших и шестьсот конных воинов, которых Англия обязалась представить в случае нападения французов на Нидерланды, и 20 января в Гринвич-парке Мария провела смотр королевских наемников-рыцарей.

Они двигались мимо нее в доспехах, колонной по трое, на крупных военных жеребцах с бело-зелеными копьями в руках. При каждом рыцаре состояло трое наемных воинов, одетых в цвета Тюдоров - зеленый и серебристо-белый. Мария стояла на высокой платформе, а они проезжали перед ней у ворот парка туда и обратно. Трубачи торжественно трубили, штандарты весело развевались па ветру, причем оформлены они теперь были по-новому. На штандартах было изображение соединенного герба Филиппа и Марии, что символизировало союз двух держав против общего врага. На одной половине поля герба красовался Белый Олень Англии на фоне геральдических цветов Кастилии - красного и желтого, на другой был изображен черный габсбургский Орел с позолоченными лапами. Наемники наняли акробата, чтобы он выступил перед Марией. Когда они проезжали мимо королевы, «он с большим искусством исполнил много забавных трюков, так что Ее Величество сердечно смеялись». После окончания смотра Мария «поблагодарила их всех за труды» и, весьма воодушевленная и ободренная, возвратилась во дворец. С таким войском и верными гвардейцами ей не нужно бояться Франции. Объединенных сил Англии и Испании будет достаточно, чтобы победить папу и его союзников.

Новый французский посол в Англии, Франсуа де Ноайль, на военные приготовления Марии смотрел совсем по-иному. Как и его брат Антуан, которого он официально сменил на этом посту в ноябре 1556 года, он считал приближающуюся войну трагическим результатом неблагоразумного замужества Марии. Авторитет власти Марии был уже исчерпан почти до предела, и война с Францией должна, по его мнению, привести к ее свержению. «Не получится ли так, - писал он, - что если она будет пытаться еще сильнее натягивать лук, то может оборваться тетива?» Ноайль видел гораздо яснее, чем сама Мария, какие душевные страдания может принести ей эта война. «Она уже почти потеряла и свой рассудок, и свое королевство, - настаивал он. - Случится вот что: с ее головы слетит корона и откатится так далеко, что прежде чем она успеет оплакать свои оплошности и промахи, ее кто-нибудь обязательно поднимет».