Мария кровавая кэролли эриксон перевод с английского Л. Г. Мордуховича

Вид материалаДокументы

Содержание


Строго, Господь, короля не суди
Подобный материал:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   44
ГЛАВА 22


Строго, Господь, короля не суди -

И вечный, мы молим, приют отведи

Ему, самодержцу, отцу страны,

В аду, под присмотром у Сатаны!


Чтобы прийти в себя и возвратиться к нормальной жизни после нанесенного Екатериной Хауард бесчестья, королю потребовалось какое-то время. Несколько месяцев он пребывал в подавленном состоянии духа и почти нигде не появлялся. Все это время король пытался залечить больную ногу, угрюмо слушал игру арфиста или беседовал со своим шутом Уиллом Сомерсом. Из депрессии он окончательно вышел к лету 1542 года и вновь стал искать женского общества. К нему возвратился «вкус к каруселям, живым картинам и представлениям», а также «ухаживанию за дамами», и Мария была среди первых, кто удостоился его внимания. В сентябре он «развлекался с ней без меры», осыпал драгоценностями и просил переехать во дворец на рождественские праздники, чтобы исполнить роль хозяйки (королевы) и развлечь гостей (в особенности дам), которых он намеревался пригласить. К Рождеству Хэмптон-Корт отремонтировали. Мастеровые работали день и ночь, чтобы приготовить апартаменты для Марии и ее свиты. 21 декабря Мария торжественно проехала через город, а у ворот Хэмптон-Корта ее встретили почти все придворные во главе с королем, который «говорил с ней в самых любезных и дружественных выражениях, какие отец мог найти для дочери».

Король был в приподнятом настроении, Мария тоже, так что праздники прошли замечательно. Веселье продолжалось все Рождество, Новый год и первые месяцы 1543 года. Среди шумного празднества король вдруг отыскивал Марию и «обращался к пей в самых что ни на есть ласковых выражениях». И все время одаривал дорогими кольцами, цепочками и серебряными тарелками. Среди его тогдашних подарков были два больших «бесценных» рубина. Мария была в центре внимания двора, она надзирала за приемом и размещением гостей и старалась, чтобы «отцу не было так одиноко».

Король и его дочь неожиданно выступили в совершенно непривычных для себя ролях: он как вдовец при дочери-хозяйке; она - двадцатисемилетняя девица, оказавшаяся вдруг нужной отцу, возлюбившему ее без меры. Их отношения сейчас были близки к идеальным. Возможно, он даже сожалел о том, как обращался с ней в прошлом, а возможно, просто об этом не думал. Надо сказать, что он вел себя скорее как ухажер, чем как отец, подменяя галантностью, обходительными речами и подарками дружбу и искреннюю привязанность, которую должен испытывать отец к дочери. Но дело в том, что Генрих так и не научился быть отцом ни одному из своих детей, а для Марии учить его этому было уже слишком поздно.

Генрих упивался женским обществом. Придворные шушукались, что король выбирает себе новую жену. Анне Клев-ской показалось, что вроде бы пришло ее время. После падения Екатерины Хауард она не переставала на это надеяться и в последнее время переехала даже поближе к Хэмптон-Корту. Говорили, что над вопросом восстановления Анны в статусе королевы неустанно работал посол герцогства Клевского, некая таинственная личность, живший затворником с единственным слугой на втором этаже таверны и редко появлявшийся при дворе. По поводу плохого обращения с Анной вообще тогда ходило много слухов, особенно за границей. Говорили, что после развода Анну держат в Англии против воли, запертую в темнице. При дворе принца Кобурга появилась женщина, выдававшая себя за Анну, только что освободившуюся из заточения. Обман раскрылся лишь через некоторое время. В марте 1543 года Анне было позволено нанести визит во дворец, возможно, чтобы опровергнуть слухи. Генрих встретился с ней лишь однажды, остальное время она провела с Марией.

А король все больше внимания уделял Екатерине Парр, молодой вдове «с живой и приятной внешностью», которая не только любила танцевать и веселиться, но разделяла его литературные вкусы, в частности, ей правились теологические трактаты Эразма.

Когда Генрих не пребывал в обществе Екатерины Парр и не навещал Марию в ее апартаментах - теперь он это делал дважды или трижды за день, - король проверял прибрежные укрепления и выбирал места для стоянок боевых кораблей. Прошлым летом Франция и «Священная Римская империя» опять затеяли войну, а в феврале Генрих и император стали союзниками против Франции. К июню Генрих послал на континент несколько тысяч пеших воинов, а в проливе Ла-Манш постоянно курсировали его большие корабли. Война с Францией была неизбежной.

Сближение между Карлом и Генрихом во многом было обусловлено теперешним высоким положением Марии. Как и обычно, она была хорошо осведомлена о положении дел на континенте и передавала Шапюи все, что ей удавалось услышать полезного для императора. С момента начала войны она регулярно получала известия от посла о Карле и Марии, регентше Фландрии, и часто говорила Шапюи, «насколько опечалена положением, в котором находится регентша». Шапюи писал, что «принцесса готова сделать все, что только возможно, чтобы помочь королеве». Помимо вознесения непрестанных молитв за здоровье и процветание их величеств, Мария старалась оказать родственникам и практическую помощь. Она разузнавала все о деятельности французского посла при дворе и Тайном совете и регулярно сообщала это Шапюи вместе с тем, что ей удавалось выведать у Генриха по поводу его отношения к Франции.

А Генрих в эти месяцы вовсю развлекался. Он исподволь готовился к войне, держа врагов и союзников в одинаковом неведении по поводу своих истинных намерений, а также по поводу того, насколько он сам осведомлен об их намерениях. Король пировал и наслаждался театрализованными представлениями в окружении красивых женщин, за одной из которых начал серьезно ухаживать. Ему уже стукнуло пятьдесят Два, он был лыс и с брюшком. Количество дичи, птицы, мучного и сладостей, которые король поглощал за один присест, °чень давно сделали его невероятно тучным. Доспехи, изготовленпые для Генриха двумя годами раньше, имели размер в талии пятьдесят четыре дюйма <1 м 40 см.>, а с каждым годом он становился все толще. Тем не менее король все еще оставался достаточно энергичным, предпринимал далекие верховые прогулки и, если не очень болели ноги, гулял «по полям». На Великую пятницу он «подползал на коленях к кресту» - этот обряд Генрих со свойственной ему непоследовательностью к концу жизни осудил как римско-католическое суеверие - и иногда принимал участие в мессе. Ему часто приходилось объезжать верхом береговые укрепления, а также крепости Кента и Суррея, проверяя, все ли готово к тому, чтобы в случае вторжения неприятеля на склонах холмов были зажжены предупредительные огни. У него по-прежнему только для личных нужд была большая конюшня, насчитывающая восемьдесят восемь скаковых лошадей, жеребцов-производителей и меринов, а также семнадцать каретных и вьючных лошадей. Несмотря на то что Генрих продолжал считать себя (впрочем, и окружающие тоже) выдающимся охотником, дичь теперь к нему специально подгоняли. В 1541 году во время поездки на север зверей сотнями загоняли в обширные загоны, где король и его спутники их могли спокойно убивать. Поскольку преследовать дичь теперь у короля возможности не было, этот вид охоты постепенно сменила соколиная. В последние годы он держал очень много различных соколов. Ему все еще нравилось «порезвиться с приближенными в парке», и в хорошем настроении он по-прежнему разыгрывал из себя «пе короля, а доброго приятеля». Беда была лишь в том, что хорошее настроение его посещало все реже и реже. С возрастом мрачность короля усиливалась, а характер все сильнее портили физические недомогания и различного рода фобии.

Ужас перед потницей теперь превратился у Генриха в настоящую одержимость. Когда летом 1543-го разразилась очередная эпидемия, он строго повелел, чтобы в радиусе семи миль вокруг его персоны не было ни одного человека, побывавшего в зараженных районах Лондона. Болезни и вообще всяческие несчастЪя Генрих пытался предупредить, консультируясь с астрологами и алхимиками. Однажды к нему привели «странника из французского города Перпенья», который открыл ему «сущность бытия». Король хорошо за это заплатил. Чем старше становился Генрих, тем больше становились расходы иа его содержание. Достаточно взглянуть на один из счетов от аптекаря. Король употреблял средства для улучшения зрения, от болей в желудке и печени, принимал таблетки из ревеня и делал «припарки от геморроя». Для облегчения пищеварения он носил на животе специальную сумку из красной тафты, а также принимал огромное количество порошков, масел и вод. Как и прежде, Генрих занимался фармацевтикой, изготавливая лекарства себе и окружающим. Были известны его средства от отека лодыжек, притирания, «чтобы убрать зуд», и загадочное снадобье для Анны Клевской, «чтобы смягчить, рассосать, успокоить и устранить боль от простуды и продувания ветром». Даже его соколов и охотничьих собак лечили с помощью настойки шаидры, лакрицы и леденцов.

Больше всего короля мучили отекшие ноги. Загноения па них были теперь настолько сильными, что он порой по нескольку дней не вставал с постели. В сидячем положении одна нога обязательно должна была покоиться на табурете. Судя по всему, у него развилась либо варикозная язва, либо хроническая септицимия (загноение) бедренной кости. Разумеется, лечили это варварскими способами, к тому же болезнь была сильно запущена и уже поразила обе ноги. В 1538 году отделившаяся от одного из свищей бляшка попала в легкое. Генрих начал задыхаться, не мог произнести ни слова, «почернел с лица» и просто чудом избежал смерти. Тромб рассосался, но болезнь продолжала развиваться, вызывая различные осложнения. Для лечения «болезненных язв» он использовал растолченный в порошок жемчуг.

И вот в июле 1543 года эта припадающая иа больную ногу развалина объявила, что собирается взять себе шестую жену. Екатерина Парр, вероятно, была его самым удачным выбором после Екатерины Арагонской. В тридцать один год она успела уже дважды овдоветь, и король был уверен, что его невеста свободна от пороков, из-за которых оказались разрушены его два последних брака. Не в пример Анне Клевской с внешностью у Екатерины все было нормально, в постели тоже ничего неприятного для себя он обнаружить не мог, не говоря уже о том, что она, конечно же, не была такой распутницей, как Екатерина Хауард. И красавицей Екатерина Парр тоже не была - так, обычная женщина. На портретах у нее проницательные глаза, однако какого-то особого обаяния обнаружить не удается. Екатерина Парр оказалась хорошей собеседницей, к тому же начитанной, разумной, консервативной, искренне благочестивой и без амбиций. К ее чести, она не побоялась выйти замуж за человека, который четырех ее предшественниц обрек либо на развод, либо иа плаху.

Свадебная церемония была проведена поспешно и без всякой помпы, развешивать по городу флаги времени не было. 12 июля новобрачные вместе со свидетелями собрались в небольшой спальне королевы в Хэмптон-Корте. Там присутствовали Мария и Елизавета, а также большинство тайных советников. Анну Клевскую, понятное дело, не пригласили, и она, оскорбленная, недвусмысленно высказывалась по поводу этого брака перед каждым, кто соглашался ее слушать. Как же так, Генрих решил жениться па Екатерине, которая, по мнению Анны, «была вовсе не красивее ее», а бесплодие двух первых браков убедительно свидетельствовало, что с королем у нее детей тоже не будет. Но мнение Анны никому не было интересно. Генрих радовался тому, что у него есть хотя бы один сын, и всячески возвышал Сеймуров, дядей принца Эдуарда. На свадьбе вместе с супругой присутствовал один из братьев Джейн Сеймур, Эдуард, теперь граф Хартфорд, который быстро становился в королевском Совете влиятельной фигурой. Второй брат, Томас Сеймур, отсутствовал. Этот иа редкость красивый мужчина незадолго до того завоевал любовь Екатерины Парр и собирался на пей жениться, но ему перешел дорогу король. Не в силах этого вынести, Томас удалился от светской жизни.

Церемонию венчания проводил епископ Винчестерский, Стивен Гардинер. Вначале он задал вопрос, не знает ли кто-либо из присутствующих о существовании каких-то препятствий к заключению брака, - очень забавный вопрос по отношению к Генриху, - а затем повернулся к королю и попросил его произнести брачный обет. Взяв невесту за руку, Генрих «с радостным видом» повторил слова клятвы, а потом это сделала Екатерина. Новобрачные обменялись освященными кольцами - по традиции золотыми и серебряными, - после чего свидетели подписали документ, регистрирующий брак, и сердечно поздравили королевскую чету. Как позднее выяснилось, этот брак не смогли разрушить ни ухудшающийся нрав короля, пи слухи о новых фаворитках, ни борьба фракций в Совете, ни даже попытка обвинить королеву в ереси. Екатерина Парр стала последней женой Генриха.

Милость отца к Марии была в тот период настолько прочной, что он настоял, чтобы она поехала вместе с ним и королевой в свадебное путешествие. Генрих, Екатерина и Мария собирались провести лето в окружении свиты, объезжая любимые охотничьи парки короля. Однако сразу же после отъезда Мария заболела и была вынуждена возвратиться. Следующие месяцы она выздоравливала в обществе Елизаветы и Эдуарда. Многие из ее слуг заболели еще тяжелее. Горничную Бесс Кресси, так же как и Дурочку Джейн, пришлось поместить в лечебницу. Мария оплатила уход за ними, а сама присматривала за своим церемониймейстером Рендалом Дод-дом, который был тоже прикован к постели. В королевский дворец Мария переехала в феврале 1544 года.

Видимо, Генрих понимал, что детей у него больше не будет да и вообще он долго не протянет, потому что неожиданно принял решение восстановить в правах наследования Марию и Елизавету. Теперь «Акт о наследовании» был уточнен следующим образом: если Эдуард умрет, не оставив наследников, то королевой должна стать Мария. Если же у Марии не будет детей, то следующей по очереди идет Елизавета. Это повторное признание Марии наследницей престола, которое имело чрезвычайно важное значение для ее будущего, звуками фанфар не сопровождалось. Разумеется, решение короля явилось следствием наладившихся отношений со старшей дочерью, но тут также постаралась и Екатерина. Она много сделала, чтобы общение Генриха со своими детьми стало теплым и по-настоящему семейным. До этого они никогда постоянно не жили вместе. Теперь новая королева собрала всех во дворце и лично уделяла им много внимания, сама подавая пример серьезного, вдумчивого интереса к духовной жизни общества. Екатерина пригласила гуманиста Джона Чика, который читал королевским детям лекции по классической литературе и риторике.

С Марией у нее вообще было много общих интересов. Они обе принадлежали к той, в то время уже не столь малочисленной, группе женщин-аристократок, которых гуманист Николас Юдл назвал «приверженными к учености и иностранным языкам». Став королевой, Екатерина Парр не прекращала своих научных изысканий. Через два года она издала трактат «Молитвы, побуждающие сознание склониться в сторону благочестивого размышления». Среди других ее работ можно назвать перевод книги Эразма «Комментарии к четырем Евангелиям». Редактором этой книги был Юдл, а несколько глав перевела Мария. Финансировала публикацию королева.

Описание своей встречи с королевой и принцессой оставил гостивший при дворе Генриха в 1544 году (накануне двадцать восьмого дня рождения Марии) испанский герцог де Накера, военачальник императора Карла. По пути в Испанию он заехал засвидетельствовать почтение английскому королю. Ему захотелось собственными глазами увидеть этого удивительного монарха, который, по его словам, казнил больше идейных противников; чем любой другой правитель «из христиан и язычников».

По прибытии в Гринвич испанца провели через три больших завешанных гобеленами зала. Первый был пуст, во втором в два длинных ряда были выстроены королевские гвардейцы с алебардами, а в третьем оказался зал приемов. В нем теснились роскошно одетые аристократы, придворные и рыцари, которые время от времени бросали благоговейные взгляды на пустое кресло с государственной символикой. Хозяина кресла нигде не было видно. В зал приемов король так и не вышел (герцог предположил, что Генрих опасается покушения), но через некоторое время испанца и двух его сопровождающих пригласили во внутреннюю королевскую гостиную. После получасовой аудиенции гостя провели в апартаменты королевы, где он встретился с Екатериной, Марией и племянницей Генриха, Маргарет Дуглас, в окружении большого количества придворных, камеристок и слуг. Екатерина была «слегка нездорова», по все равно «ради гостей» изволила потанцевать. Взяв в партнеры своего брата, Уильяма Пар-ра, она танцевала в такт «и очень грациозно». Затем танцевали Мария, Маргарет Дуглас и другие придворные, а венецианец из свиты короля исполнил гальярд с исключительной подвижностью - такой же, какую король демонстрировал двадцать лет назад. Проведя в приятном обществе несколько часов, герцог решил откланяться. Он поцеловал руку королеве и повернулся к Марии, но она вместо руки предложила свои губы - особая милость, оказываемая лишь родственникам и особам, равным по рангу. Он счел обеих, и королеву и принцессу, очень милыми как с точки зрения внешности, так и манер, не говоря уже о нарядах, и вообще двор английского короля произвел на пего приятное впечатление. Здесь все было в надлежащем порядке - король малоподвижен, но энергичен и оживлен, а самое главное, двор украшают две незаурядные, одаренные женщины. Екатерина была всего на четыре года старше Марии и, по свидетельству Шапюи, вела себя с ней скорее как подруга, чем как мачеха. А уж «любезна и милостива была беспредельно».

Последние годы жизни отца Мария провела именно в такой спокойной, полной гармонии обстановке, какую отметил при английском дворе герцог де Накера. За исключением нескольких недомоганий, включая эпизод, который Шапюи назвал «коликами», она жила обычной, не отмеченной событиями жизнью любимицы короля, правда, терзаемой кажущейся тогда невозможностью замужества, но внешне всем удовлетворенной. Она активно помогала членам своей свиты, как нынешним, так и бывшим, в судебных тяжбах и разделах имущества. Позаботилась о том, чтобы ее слуги, Чарльз Морали и Джон Конвой, были обеспечены рентой и землями, а когда церемониймейстер Роберт Чичестер женился на Агнессе Филип, Мария сделала так, чтобы король пожаловал новобрачным земли и особняк в Суффолке. Для любимой камеристки Сюзанны Кларенсье она добилась вначале ежегодной ренты в тринадцать фунтов, а позднее особняка в Чивенхолле.

В то время Мария получала много писем. Например, от испанского аристократа, где он рассказывает о самозванце, который ездит по Англии с фальшивыми рекомендациями от его имени. Арагонская аристократка, услышав о пристрастии Марии к испанским перчаткам, послала ей с письмом десять пар. Принцесса Мария, дочь короля Эмануэла Португальского, пишет, что очень много слышала о «добродетели и учености» Марии и надеется на обмен письмами, а время от времени также и литературными трактатами. Она заверила Марию, что будет посылать ей письма с любой оказией.

Мария отвечала своим корреспондентам коротко и официально. Иногда диктовала, когда головная боль, какое-нибудь недомогание или просто усталость не позволяли написать самой. По-видимому, в расширении зарубежных контактов она особенно заинтересована не была. Большую часть времени и сил Мария посвящала своему окружению и прежде всего отцу. Стояла рядом па крестинах, часто навещала его, когда он болел, и вообще, как и Екатерина, прилагала все усилия, чтобы доставить ему удовольствие. Осенью 1543 года она приказала изготовить для отца совершенно необычный новогодний подарок. По ее проекту столяр сделал большое кресло, обитое красивой материей, чтобы в нем мог удобно поместиться тучный король. Затем Мария пригласила французского вышивальщика Гийома Брелопа (заплатив за работу восемнадцать фунтов), и тот украсил кресло замысловатым искусным узором. В последние годы жизни самыми дорогими вещами для Генриха были подарки Марии: это кресло, а также золотая трость для ходьбы и табурет, на который он клал свою больную ногу.


***


Весной 1544 года Генрих решил бросить вызов возрасту, тучности, недугам и возглавить военную кампанию против Франции. Было договорено, что и он, и его союзник Карл, каждый снарядит войско численностью не меньше чем сорок тысяч. Генрих должен будет выдвинуться в район Кале, а Карл - к границе Шампани. Затем войска Карла займут Шампань и вдоль Марны дойдут до Парижа, а Генрих, направив свои силы через Артуа на юг, соединится с армией Карла. Узнав, что Карл сам собирается возглавить свою армию, Генрих надумал сделать то же самое. Его все еще не оставлял дух соперничества, хотелось быть таким же неистовым монархом, каким он был четверть века назад. Шапюи писал, что король, завидуя Карлу, который имел некоторое преимущество в возрасте и военном опыте, счел для себя «делом чести поступить так, как поступает император».

Среди советников Генриха его решение породило смятение и тревогу. Даже в условиях дворца «хроническое заболевание короля и его чрезмерная полнота» требовали «особенного ухода». Как же он сможет жить в неотапливаемом шатре военного лагеря, питаясь грубой пищей, в неблагоприятных погодных условиях и подвергаясь всевозможным опасностям? Но даже если он все это перенесет и сможет превозмочь усталость, то в седле ему уж точно не удастся удержаться, потому что «король настолько слаб в ногах, что едва может стоять». Все без исключения приближенные пытались отговорить короля от этой авантюры и ради здоровья и также потому, что его присутствие на поле боя вряд ли укрепит моральный дух армии. Королевские военачальники, Норфолк и Суффолк, сделать ничего не смогли. Император решил убедить Генриха изменить планы и прислал двух посланников, но также без успеха. Единственное, что оставалось Карлу, это передать командование одному из своих генералов, что позволило бы Генриху отступить с честью, но такое решение проблемы поставило бы под сомнение дееспособность самого императора и потому было неприемлемым.

Генрих продолжал готовиться к войне, самонадеянно пренебрегая опасностями. Несколько лет назад он приказал отлить огромные пушки, каких в Англии до этого не изготовляли. Теперь два иностранных оружейных мастера, Питер Бод и Петер ван Колин, по приказу короля делали к ним снаряды. На рейде, нагруженные чугунными ядрами, пушками, аркебузами, пиками, грузовыми повозками, доспехами и конской сбруей, стояли десять военных кораблей во главе с флагманом «Великий Харри». На каждом корабле разместились несколько сотен человек с лошадьми и продовольствием. Пивоварам было велено держать наготове несколько судов, нагруженных полными бочками с элем. Вторым главным продуктом был хлеб. Чтобы обеспечить армию достаточным его количеством, Генрих приказал изготовить специальные мельницы на повозках, у которых привод к жерновам был проведен от колес повозки. Позади мельниц должны были двигаться передвижные пекарни.

Наконец в июле «великая армия короля» двинулась пересекать Ла-Манш. К ней присоединились построенные по проекту Генриха длинные весельные суда со смертоносными пушками на борту. Таких орудий на французских галерах не было. Первыми двигались главные силы под командованием Норфолка и Суффолка. Генрих следом. Он решил разделить армию на три группы, возложив выполнение наиболее трудных задач на двух военачальников. Норфолк с довольно плохо снаряженными частями должен был осадить Монтрей, а Суффолку, под командование которого поступили двести закаленных в боях испанских подразделений во главе с Белтра-ном де ла Куэва, было приказано взять Булонь. Генрих решил сражаться с французами в непосредственной близости от своей ставки в Кале.

25 июля он выехал из города верхом на огромном жеребце, «облаченный в полные доспехи». Впереди двигались конпые барабанщики, флейтисты и трубачи, а позади рыцарь вез его боевой шлем и копье. По дороге войско изрядно вымокло из-за сильной грозы, однако присутствия духа король не потерял. Все последующие дни он держался как молодой, совершив верхом трудный тридцатимильный переход от Кале до Булони за один день. Затем провел много часов за рекогносцировкой местности, планируя размещение войск и артиллерии. У него даже хватило времени и энергии, чтобы вести журнал. Старшие офицеры и находящиеся в его ставке дипломаты были удивлены - Генрих как будто помолодел. Спустя несколько недель он, казалось, пребывал в лучшем здравии, чем в начале кампании, и, как никогда, был полон решимости лично командовать армией.

«Всю жизнь, - заявил он в разговоре с де Курье, доверенным лицом императора, - я превыше всего почитал честь и доблесть и никогда не нарушал данного слова, а теперь слишком стар - видите, у меня седина в бороде, - чтобы изменить правилам чести».

Усилия короля в конце концов были вознаграждены. В середине сентября Суффолк с помощью де ла Куэва взял Булонь, и Генрих триумфально въехал в город, оживив в памяти завоевание Теруанна тридцать лет назад.

Неделю Генрих, отмечая успех, праздновал, а затем, видимо, решив, что достаточно доказал свою способность воевать, быстро возвратился домой. Император, руководствуясь своими выгодами, немедленно заключил мир с французами. На самом деле для Англии эта кампания закончилась неудачно. Норфолку с трудом удалось удержать армию от бунта, а Суффолк, как только узнал, что французские войска собираются контратаковать, поспешно оставил Булонь. Страна, затратив огромнейшие средства, в итоге не получила никаких выгод. Но зато Генрих не уронил своей чести и всем доказал, какой он выдающийся военачальник.

После этого он прожил еще два года. Осенью 1546-го сильно воспалилась покрытая язвами нога. Генрих пытался держаться, совершал короткие прогулки, охотился, как всегда, встречался с дипломатами, но абсцесс обострялся. К декабрю король решил, что пришло время составить завещание.

Как и положено, его последние месяцы были наполнены интригами, поскольку окружение понимало, что ждать осталось недолго. Главенство в Тайном совете занял Эдуард Сеймур вместе со своим приспешником Джоном Дадли, виконтом Лайлом, который теперь стал лорд-адмиралом Англии. Епископ Винчестерский и могущественный герцог Норфолк были от власти отстранены. Когда король медленно терял силы, Норфолк лежал на грязном полу темницы в Тауэре, ожидая казни.

Марию эти перемены не затронули. Генрих продолжал оказывать ей всевозможнейшие знаки внимания, осыпая дочь таким количеством драгоценностей, что французы поговаривали, что после смерти короля править будет она, а не его девятилетний сын Эдуард. В один из своих последних праздников король подарил Марии «бело-серого мерина». Екатерине Парр повезло меньше. Была предпринята попытка ее устранения якобы за еретические взгляды. Король даже подписал проект обвинения. Когда Екатерине об этом сказали, она вначале потеряла сознание от страха, а затем кинулась просить у Генриха прощения за проявленную горячность в спорах и ошибочные взгляды, которые по недомыслию имела неосторожность высказывать. И он ее простил, прогнав канцлера Райотсли, когда тот прибыл арестовать королеву-еретичку.

До конца жизни Генриха окружали легенды об амурных похождениях. Распространился слух, что Екатерину преследуют не за ересь, а потому что у короля появилась другая женщина. И называли красотку Екатерину, четвертую жену Чарльза Брэндона. Смерть Брэндона в 1545 году оставила ее вдовой, и говорили, что король оказывает ей в тяжелой потере «великое утешение». Слухи были настолько упорными, что начали тревожить Екатерину Парр, и даже такие далекие от двора люди, как антверпенские купцы, бились об заклад, что «Его Королевское Величество приведет во дворец новую жену». Все уже настолько привыкли к его самодурству, что не надеялись, что это когда-нибудь кончится.

Но это закончилось: в январе 1547-го ему стало совсем плохо, и рано утром 28 января 1547 года король Генрих VIII умер. О его смерти в течение трех дней знали только члены Тайного совета. Во время трапез по-прежнему под звуки фанфар подавали блюда на то место, где он должен был сидеть, а посланникам, испрашивающим аудиенцию, говорили, что король слишком занят делами или испытывает недомогание. Наконец было объявлено, что он умер. Срочно созвали парламент, где зачитали завещание. Доступ к телу покойного короля продолжался в течение двенадцати дней. Его гроб, окруженный свечами и плакальщицами, установили в часовне Уайтхолла, а на самом большом продовольственном рынке Леденхолл и в церковном дворе собора Святого Михаила Архангела па улице Корнхилл примерно двадцать тысяч городских нищих получили милостыню. Каждому была дана четырехпенсовая серебряная монета. Рядом с гробом воздвигли восковую фигуру короля (очень похожую), одетую в дорогие одежды, украшенную драгоценностями. Итальянский путешественник, который оставил описание похорон короля, насчитал на его восковой фигуре почти пятьсот драгоценных камней.

Похоронная процессия, следовавшая за катафалком в Виндзор, растянулась на четыре мили. Восковую фигуру тоже везли в отдельной легкой коляске, в которую было впряжено восемь лошадей, покрытых черными бархатными попонами, в сопровождении пажей в черных одеяниях. В соответствии с условиями завещания Генриха следовало похоронить рядом с Джейн Сеймур в часовне Виндзора и установить статуи, его и Джейн, па одном постаменте. Причем Джейн в позе уснувшей «сладким сном». Генрих хотел, чтобы в углах гробницы поставили скульптуры сидящих детей с корзинами в руках, которые бы разбрасывали розы, сделанные из яшмы, сердолика и агата. Памятник был начат, но так и не закончен. Массивный гроб Генриха поместили в саркофаг Джейн в центре клироса. Его приближенные подняли над головой свои жезлы, сломали их и бросили в могилу.

Получив известие о смерти Генриха, французский король запаниковал. Ему очень давно предсказали (и он этому верил), что его жизнь мистическим образом связана с жизнью Генриха. Поэтому смерть английского короля была для него знаком, что очень скоро он последует за своим давним соперником. Франциск пытался забыться на охоте, но именно там сильно простудилсяад через два месяца умер.

Иностранные послы, которые всегда поносили Генриха, осыпали его бранью, боялись, не доверяли и одновременно восхищались, теперь пытались превзойти друг друга, вознося панегирики его величию. Они называли усопшего короля «зеркалом мировой мудрости» и с искренностью профессиональных лжецов сокрушались о его кончине. «Это был замечательный человек, которого окружали замечательные люди», - писал французский посланник, несколькими годами ранее объявивший Генриха «самым опасным и жестоким человеком в мире».

После ухода Генриха VIII в небытие отношение к нему в народе изменилось. Если в 40-е годы англичане клялись «жизнью короля», как если бы это был святой, то после смерти Генриха они присвоили его имя дьяволу. Жители Йорка, Линкольна и вообще всей Северной Англии, проклиная память покойного короля, называли его «Старик Харри», что означало «дьявол», «сатана», наряду с такими давно уже используемыми прозвищами нечистого, как «Старик Ник» и «Старик Скрэч».