Мария кровавая кэролли эриксон перевод с английского Л. Г. Мордуховича

Вид материалаДокументы

Содержание


Господь, мольбе моей внемли
Подобный материал:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   44
ГЛАВА 11


Господь, мольбе моей внемли,

Молю - терпенье мне пошли!

Должна терпеть я - видишь ты, -

Чтоб превозмочь души мечты.

Как против ветра не поплыть -

Так мне счастливою не быть!


В апреле 1534 года в лондонском Тайберие, месте публичных казней, была повешена знаменитая прорицательница Елизавета Бартои, прозванная в народе «святой девой из Кента». Ее обвинили в довольно странном преступлении. Она осмелилась объявить миру, что Бог считает развод короля Генриха деянием отвратительным. Так и сказала королю прямо в глаза. С пророчествами «святой девы из Кента» никак нельзя было мириться, они приносили большой вред, поэтому ее вместе с теми, кто вероятнее всего подсказывал ей эти откровения, схватили, подвергли пыткам, а затем повесили.

Следует заметить, что Елизавета Бартон была личностью весьма загадочной. У нее, несомненно, был некий Божий дар, и очень жаль, что она связалась с авантюристами, которые в конце концов сделали из нее шарлатапку. И тем не менее ей верили многие достаточно образованные люди, которые при других обстоятельствах проявляли здоровый скептицизм. Не ясно каким образом, но ей удавалось убедить в своих пророчествах многие тысячи подданных Генриха, которым не нравились его поступки, а потом она высказала все самому королю. Она была одновременно и воплощением возврата к предкам, и предвестницей новых времен, когда вопросы веры и откровений снова начинали будоражить жизнь английского общества.

Известность «святой девы» началась после того, как она в семнадцать лет серьезно заболела. Лежа в полубессознательном состоянии, девушка впала в транс, и «ей явились видения рая, ада и чистилища. Бросив туда взгляд, она была способна распознать усопшие души». В этих видениях было сказано, что она должна посетить некую обитель Богородицы. Ее привезли туда и положили у подножия статуи Богородицы, и тут «лицо девы удивительным образом обезобразилось, язык высунулся, а глаза вдруг выпучились и вывалились на щеки, и вообще во всем ее облике наступило великое расстройство». Вокруг нее собралась большая толпа, и позднее очевидцы рассказывали, что в течение примерно трех часов откуда-то из области живота у «девы» исходил какой-то странный голос, «звучащий как будто из бочки, то с небесной приятностью, то с адским ужасом». Через некоторое время девушка пришла в себя, причем совершенно здоровой. Церковники тут же объявили исцеление Елизаветы .Бартоп чудесным, и по графству Кент в устной и письменной форме пошли гулять истории о чуде в обители Богородицы. Затем на Елизавету Бартон снизошло еще одно откровение, предписывающее удалиться в монастырь, поэтому вскоре после исцеления она дала монашеский обет в монастыре Святого Гроба Господня в Кентербери.

После удаления в монастырь к ней потянулись просители. Монахи приходили за советом и с просьбами, чтобы она молилась за их души. Призывала к себе «кентскую монахиню» и покровительствующая Екатерине и Марии Гертруда Блаунт, маркиза Эксетер. Она была накануне родов и проси-ла «святую деву» вымолить для нее у Господа милости, чтобы произвести на свет здорового ребенка. В монастырь Святого Гроба Господня приходили за советом также и церковники почти всех рангов. «Дева» время от времени изрекала пророчества - результат божественных откровений.

Так продолжалось восемь лет. Слава о прорицательнице Елизавете Бартон разнеслась по всей стране. У нее появился «духовный отец», Эдвард Бокинг, монах церкви Христа в Кентербери, который все ее откровения записывал в специальную книгу. Благодаря ей монастырь Святого Гроба Господня стал местом паломничества. Она могла ответить на самые животрепещущие вопросы, которые тогда волновали общество. Например, будет ли война или что делать с лютеранской ересью.

А с 1527 года «кентская монахиня» принялась выносить суждения по поводу королевского развода. Ее мнение по этому вопросу было однозначным. Она решительно не соглашалась с судьями и теологами, которые сомневались в законности брака короля с Екатериной. Елизавета Бартои осуждала также и нерешительность папы. Она считала, что, отвергая супругу, Геирих губит свою душу, а если женится на Анне Болейн, то не проживет и шести месяцев. «Дева» вещала, что он уже «унизил себя в глазах Бога и недостоин ступать на освященную землю» и что после заключения королем второго брака на Англию обрушатся неслыханные бедствия, от которых пострадает прежде всего он, а также многие подданные.

Монахиня объясняла, что теперь получает вести от ангела, который поручил ей предупредить короля о подстерегающей его опасности. Генрих несколько раз приказывал привести к нему Елизавету Бартои. Возможно, он действительно верил в силу ее пророчеств, но скорее всего выслушивал «святую деву» просто потому, что она была очень популярна. Впрочем, к Анне Генрих своего отношения не изменил, хотя «дева», видимо, произвела на него достаточно сильное впечатление. Он предложил сделать ее аббатисой и рассердился, когда она от этого отказалась. Еще больше король разгневался, услышав заверения «девы», что та всеми силами будет пытаться предотвратить его брак с Анной Болейн. Монахиня сказала, что, по мере .того как затягивается решение вопроса о разводе короля, ее сверхъестественные способности усиливаются, и хвалилась, что может слышать приватные разговоры короля и наблюдать, как с Анной общается дьявол и вдалбливает ей в голову мерзостные мысли. Люди верили, что она обладает способностью помешать кораблям покинуть гавань и освобождать души от чистилища. Ее послания от ангела настолько испугали архиепископа Кентерберийского, что тот вначале даже отказывался венчать Генриха с Анной.

Со временем Елизавету Бартон вовсю начали использовать противники развода. Можно предположить, что по крайней мере некоторые из ее «откровений» и «посланий» выходили из-под пера отца Бокинга. Он был ревностным сторонником Екатерины и вместе с монахами, францисканцами и картезианцами, осведомлял высоких придворных вельмож о пророчествах «девы». Ее откровения вдохновляли бывшую гувернантку Марии, Маргарет Поул, ее камергера, Джона Хасси, и его жену Анну, а также Гертруду Блаунт и всех остальных сторонников Екатерины и Марии. Томас Мор из осторожности не пожелал слушать пророчества «святой девы» о короле, но был «сильно обрадован» вестью, что несправедливость, учиненная по отношению к Екатерине, будет отмщена. Епископ Фишер, который в 1529 году на церковном Соборе отчаянно защищал Екатерину и продолжал оставаться последовательным противником развода, когда ему прочитали послания монахини, заплакал от радости и объявил, что они полностью заслуживают доверия.

В 1-533 году Анна стала не только законной женой Генриха, но и короновалась на английский престол, и потому деяния «святой девы из Кента» переходили теперь в разряд преступных. Терпеть их дальше было уже невозможно. Она провозглашала, что, женившись на Анне, Генрих утратил право-на власть в государстве. Людям следует понять, что в глазах Бога он королем больше не является, и потому его нужно свергнуть. Очень скоро он будет вынужден навсегда покинуть Англию и умрет в безвестности среди равнодушных чужеземцев. Монахиня утверждала, что предсказания эти верные, потому что, находясь в трансе, она увидела судьбу Генриха и место, уготованное для него в аду. Сомневающимся предлагалось прочесть копию послания, полученного «святой девой» с небес от самой Марии Магдалины. В оригинале эта бесценная реликвия была написана золотыми буквами.

Опасность подобных речей была очевидной. Анне предстояли роды, и потому Генрих счел нецелесообразным оставлять знаменитую монахиню на свободе. В июле Елизавета Бартон, отец Бокииг и многие другие из окружения «святой девы» были схвачены и подвергнуты пыткам. Все письменные свидетельства о жизни и предсказаниях «святой девы» были собраны и уничтожены. Под пытками она призналась, что чуть ли не все ее пророчества были мошенничеством, а спустя девять месяцев ее вместе с сообщниками повесили.

Елизавета Бартон представляла одно из направлений поднимающейся в пароде волны мистицизма, который должен был волновать Генриха больше,, чем пророчества «святой девы». В спокойные времена подобного рода верования оседают на «дно» народного сознания, но в период кризисов очень быстро поднимаются наружу. К оценке таких явлений, как «святая дева из Кепта», обычная логика неприменима. Вначале, по-видимому, у нее не было намерения вызывать в народе недовольство и подстрекать к бунту, но к концу жизни она провозгласила себя «устами Божьими», объявляющими его волю, и ее стали использовать другие. В самом появлении «святой девы из Кепта» и ее посланиях, исходящих из потустороннего мира, было что-то сверхъестественное и жуткое. Генрих, зная, что существует мир, на который его владычество не распространяется, старался забыть о том, что «святая дева из Кента» когда-то существовала, а вспомнив о ней, наверное, каждый раз вздрагивал.

В те времена она была самой знаменитой провидицей, но не единственной. В 1533 году о «нелюбезной» судьбе, ожидающей Генриха, начала пророчествовать при дворе жена бывшего королевского ювелира, Роберта Амадаса. Она утверждала, что двадцать лет назад у нее были видения, попять смысл которых удалось только сейчас. В пророчествах говорилось, что Генриха - его там называли «бородавкой» - «Бог проклял собственными устами». Он будет объявлен вне закона, и его королевство шотландцы разделят на четыре части. У госпожи Амадас имелся свиток с предсказаниями, где говорилось, что «на остров надвигается мор», что погибнут многие фавориты Генриха, что грядет великая «битва священников», в которой король будет уничтожен. Пророки и оракулы в те годы множились с невероятной быстротой. Живущий в усадьбе сэра Генри Уайатта ясновидец в течение всего 1533 года получал для королевы Анны срочные послания из потустороннего мира, которые передавал членам ее свиты. Те, кто прежде поддерживал идею развода, вдруг начали видеть вещие сны, в которых открывались их ошибки, иногда в ужасной форме. Казалось, что все силы невидимого мира объединились против короля и вещали через разного рода старцев, пророков, предсказателей-книжников и сны-пророчества.

Генрих, видимо, ощущал, что монахиня из Кента и все остальные знаменуют собой начало великого народного противостояния его правлению. В обществе нарастал протест против всего нового, что бросало вызов традициям и обычаям старины, и Генрих интуитивно начал все быстрее двигаться в направлении радикального разрыва с прошлым. Именно в то время, когда Елизавета Бартон и ее сообщники были преданы смерти в Тайберне, парламент подготовил законы, коренным образом меняющие в стране веру, а также положение монархии и церкви.

В 1527 году Генрих принял неожиданное решение развестись с Екатериной. Теперь, в 1534 году, он принял еще более судьбоносное решение - стать в своей стране главой церкви. Были изданы законы, согласно которым в Англии ликвидировалась власть папы, а также прекращалась автономия духовенства. Законники заявляли, что «римский епископ» узурпировал власть, которая в Англии по праву принадлежит королю как верховному и неограниченному правителю всех подданных - как мирян, так и церковников. Эта власть должна была быть восстановлена. Церкви отныне запрещалось без королевского позволения издавать законы или выносить судебные решения. Король сам теперь будет назначать епископов и аббатов, а также осуществлять надзор за монастырями. «Ложные претензии на власть» папы кончились раз и навсегда. Впредь его делами, кроме посвящения в духовный сан и совершения мессы, будет заниматься Генрих. Изменения эти потребовались, чтобы освободить английский народ от папского засилья. В послании парламента говорилось, что подобно Моисею Генрих должен вывести свой народ из векового рабства и что его «священной обязанностью» является защитить «свободу королевства».

Надев папскую мантию, Генрих стал в глазах своих подданных еще величественнее. Любой английский правитель начиная со средневековья занимал среднее положение между мирянином и священнослужителем. При коронации он становился «помазанником Божьим», наследовал способность исцелять наложением рук людей, страдающих золотухой, но сейчас Генрих вознесся до заоблачных вершин власти. Советники называли его «самым выдающимся из всех человеческих существ» и приписывали королю достоинства Соломона и Самсона. Его величие ослепляло. «Я не осмеливаюсь взглянуть в сторону короля, ибо он подобен солнцу», - писал Генриху один из придворных. Поскольку он правил Божьей милостью, то его воля была равна божественной, поэтому всем следовало подчиняться королю беспрекословно, независимо от того, что он приказывал. «Король в этом мире поставлен над законом, - объявил один из теоретиков королевской власти, - и потому может быть только правым, а отчет дает одному лишь Богу». Оставался один маленький шаг к сравнению короля земного с царем небесным, и этот шаг был уже сделан. Генриха называли «Сыном Человеческим», несущим в себе божественные черты. «Король, - писал епископ Гарди-нер, - представляет на земле образ Бога и заслуживает не меньшего почитания и покорности».

Никто не мог этого предвидеть. Подумать только, конфликт Генриха с папой Климептием по поводу развода привел к тому, что он сам стал папой в своем королевстве, возвысившись до богоподобное™! По облику своему он уже давно (примерно четверть века) годился для такой роли, и теперь это наконец свершилось. Последние четыре года Генрих правил совершенно единолично. Могущественнейший Вулси, когда-то возвышавшийся над всеми, кроме короля, на целую голову, умер в 1530 году в опале. Он так и не сумел добиться у папы разрешения на развод, и Генрих ему этого не простил. Всесильный кардинал Вулси отправился в изгнание, передав Генриху «большую печать», все свое богатство и великолепную резиденцию в Хэмптон-Корте <Вулси был удален в одну из самых бедных епархий и там чудесным образом преобразился, посвятив себя служению Богу и страждущим. Он посещал бедных и больных, принося им помощь и утешение. Кардинал Вулси умер 29 ноября 1530 года. Получив известие о его смерти, Генрих VIII заплакал.>.

Полностью своего величия Генрих пока еще не осознал - на это потребуются годы, - но уже преисполнился решимости расправиться со всеми противниками по очереди. И уж определенно не желал терпеть сопротивление двух, теперь уже чужих, женщин, которые его ужасно раздражали: бывшей жены и якобы внебрачной дочери.


***


На первой сессии парламента, созванного в 1534 году, был принят так называемый «Акт о наследовании», согласно которому определялось право на престол дочери Анны Бо-лейн. Мария была признана внебрачным ребенком короля и потому всех прав наследования лишалась. Таким образом, если Анне не суждено родить сына, то следующей правительницей должна была стать Елизавета. Еще тревожнее становилось при мысли, что если Генрих умрет, оставив наследника (или наследницу) в малолетнем возрасте, то регентшей королевства окажется Анна, и мало кто сомневался, что она немедленно отдаст приказ уничтожить Марию и ее мать.

Еще до созыве парламента условия жизни Марии претерпели быстрые и драматические изменения. В конце сентября 1533 года, всего через несколько недель после рождения Елизаветы, камергер Марии, Джон Хасси, передал своей госпоже приказ, что отныне ей запрещено величать себя принцессой. Она должна будет состоять в свите Елизаветы, и именовать ее принцессой строжайше запрещалось даже личным слугам. И вообще им было предписано «понимать разницу между Марией и ее сводной сестрой, принцессой Елизаветой».

Мария это извещение немедленно опротестовала как незаконное, потому что оно не было ей представлено в письменной форме лично королем или Советом, и написала в Совет письмо, заявив, что «ее совесть никоим образом не будет страдать оттого, что кого-то еще станут называть принцессой». Она подчинится королю и переедет в любую резиденцию, какую он пожелает, однако признать потерю титула принцессы не может, потому что это было бы бесчестьем, прежде всего для ее родителей, и, писала она, «решить этот вопрос может только моя матушка, а также святая церковь и папа, а кроме них, никто более». Папа наконец решил действовать. В своем указе, который он издал по случаю рождения ребенка Анны, папа объявлял брак Генриха с Анной не имеющим законной силы. Это установление официально закрепляло права Екатерины, хотя для того, чтобы внести в ее статус какие-то изменения, появилось слишком поздно. Климентий прекрасно понимал, что сейчас, когда Генрих все разрешил по-своему, этот указ никакого политического веса не имеет, а может лишь служить моральной поддержкой. Получив весть о появлении пэпского указа, Екатерина не удержалась от замечания, что не знает, кто больше виноват в ее бедах, Генрих, который затеял злодеяние с разводом, или Климентий, который столько лет не осмеливался высказаться по этому поводу.

В ответ на протест Марии последовало официальное письменное предписание покинуть апартаменты в Бьюдли, причем к ней обращались как к «леди Марии, дочери короля». Она сразу же написала отцу письмо, подписавшись «Ваша покорнейшая дочь, Мария, Принцесса», сделав вид, что считает такое обращение к ней в предписании простой ошибкой. «Меня это слегка изумило, - писала она, - но я верю, что Ваше Величество к этой ошибке совершенно не причастны... потому что сомневаюсь, чтобы Ваше Величество не считали меня своей законной дочерью, родившейся в законном браке».

Письмо, несомненно, было смелым, но оно так и осталось 6ез ответа. Вскоре Марию перевезли в небольшой отдаленный обветшавший особняк, который осенью был «открыт дождям и туманам», а дворец Быодли Генрих отдал в вечное пользование брату Анны, Джорджу Болейну.

И сразу же вслед за этим Марию навестила группа советников, тех самых, которые много раз посещали Екатерину. О том, как бывшая королева отражала их атаки, Марии было известно не только от посторонних, по и от самой Екатерины, и потому она знала, что нужно делать. Во-первых, па встречу с представителями короля она собрала всю свою свиту, которая в то время еще насчитывала сто шестьдесят человек, полагая, что в присутствии такого количества свидетелей они будут вынуждены взвешивать каждое свое слово и относиться к ней хотя бы с минимальным почтением. Мария знала, что отвечать на их доводы нужно спокойно, пункт за пунктом, изводить казуистикой, так, чтобы они выдохлись, и тогда «бесконечные угрозы и уговоры» посланцев короля окажутся бесполезными. Очень многому ее научил Шапюи, следивший за всем происходящим с великим вниманием и постоянно сообщавший о положении Екатерины и Марии императору Карлу V. Благодаря ему Мария знала, что удержать свой титул можно лишь, если вести себя предельно осторожно Малейшая оговорка, сделанная в присутствии свидетелей, позднее может быть использована против нее. Стоит всего лишь один раз создать прецедент и промолчать, когда не назвали принцессой, - и она немедленно лишится этого титула навсегда.

Шапюи составил для Марии конспект протеста в защиту статуса принцессы. Этот документ она должна была держать при себе постоянно, на случай если ее неожиданно поместят в тюрьму, начнут пытать, вынудят уйти в монастырь или против воли выдадут замуж. Посол считал, что Генрих в любое время может подвергнуть свою дочь одному из этих испытаний, поэтому, кроме письменного протеста, составил для нее несколько коротких словесных; она должна была их выучить наизусть и произнести перед любым представителем короля, который к ней явится. Эти протесты соединяли в себе и смирение, и вызов. Шапюи казалось, что Генрих к этому придраться не сможет. «Пусть будет так, если того желает король, - должна была говорить Мария, - я повинуюсь, но одновременно протестую, потому что это унижает мое достоинство принцессы» Отныне повторение этих протестов стало частью ее ежедневного ритуала, как и посещение мессы.

Шашои боялся, что Генрих начнет мстить или совершит какую-нибудь глупость, но тот просто решил подождать. Не удалось в сентябре, получится после. Но обязательно получится. Она все равно лишится всех титулов и званий, она все равно станет камеристкой Елизаветы в ее резиденции Хэт-филд. А там, без поддержки, ее бунтарский дух быстро будет сломлен, потому что почтение все будут оказывать только малолетней принцессе.

И вот 10 декабря к Марии с королевским приказом прибыл герцог Норфолк и объявил, чтобы она готовилась к переезду в резиденцию принцессы Уэльской Елизаветы. «Этот титул, - ответила Мария, - по праву принадлежит мне, и никому больше. Так что все сказанное вами, герцог, мне кажется странным и неуместным». Видя, что разговор принимает нежелательный оборот, Норфолк коротко бросил, что «не собирается здесь устраивать диспут, а лишь желает исполнить волю короля». Мария поняла, что пришло время вручить письменный протест, и сказала, что ей нужно отлучиться на полчаса.

Пройдя в спальню, Мария извлекла записи Шашои, быстро переписала их своей рукой, а затем возвратилась к Норфолку. Протягивая документ, она осведомилась, какие приготовления следует сделать слугам для переезда в другую резиденцию. Если они будут уволены, то заплатят ли им годовое жалованье? Скольким членам свиты будет позволено сопровождать ее при переезде? Может ли она оставить у себя фрейлин, капеллана и исповедника? Герцог ответил, что в новой резиденции слуг хватает, а свита ей практически не нужна. И это при том, что несколько недель назад от нее уже удалили некоторое количество приближенных - за то, что они якобы «способствовали строптивому поведению королевской дочери».

К сожалению, в Хэтфилд не позволили ехать и Маргарет Поул, графине Солсбери, находившейся рядом с Марией с младенчества, которая после матери была для нее самым близким человеком. Графине было сказано, что в ее услугах больше не нуждаются. Она настаивала, что желает служить Марии и согласна это делать без оплаты, а если нужно, и платить за свое содержание, но Норфолк был непреклонен. Он заявил, что для незаконнорожденной дочери короля двух фрейлин вполне достаточно. Так что Марии предстояло расставание со старыми гувернантками и сотней других дорогих людей, состоявших при ней почти восемнадцать лет.

Накануне Рождества Чарльз Брэндоп перевез Марию в новую резиденцию. Сразу же после прибытия в Хэтфилд повторился разговор, какой месяц назад она вела с герцогом Норфолком.

«Я законная принцесса, а не Елизавета, - сказала Мария Брэидону. - Елизавету я буду называть только сестрой, как всегда звала Генри Фитцроя братом. Принцессой же величать должны только меня».

Перед уходом Брэндоп решил дать ей последний шанс умилостивить отца. Он спросил, не хочет ли она передать что-нибудь королю.

«Ничего, - ответила она, - кроме того, что его дочь, принцесса Уэльская, просит благословения».

Брэидон нахмурился и пробормотал, что такое передать королю не осмеливается.

«В таком случае, - отозвалась Мария, - отправляйтесь и оставьте меня одну».

Шапюи позднее записал, что после ухода Брэндопа Мария вошла в комнату, где ей предстояло жить несколько последующих лет, и заплакала. «Это были худшие апартаменты во всем дворце, - писал он, - и не годились даже для камеристки». «У ее опекунов коварные замыслы, - продолжал он, - они хотят уморить ее через страдания или еще каким-либо путем и при этом принудить отказаться от своих прав... а возможно, найдут жениха низкого происхождения или станут, потворствовать ее соблазнению, лишь бы иметь оправдание тому, чтобы лишить принцессу Марию права наследования». Последнее предположение было довольно странным, если учесть воспитание Марии. Можно не сомневаться, что па пороге восемнадцатилетия она была необыкновенно миловидной девушкой и будь на ее месте любая другая ее возраста, действительно, возможно, какой-то мужчина и имел шансы добиться успеха и скомпрометировать ее. Когда угрозы не помогают, годятся и такие методы. .До Мария не была «любой другой» девушкой. У дочери грозного короля и мужественной матери, к тому же обладающей острым умом, титул принцессы отобрать можно было только силой, а не обманом либо с помощью каких-то подобных средств.

Первые восемь месяцев пребывания Марии в резиденции Елизаветы были самыми худшими. Каждый раз, когда Мария слышала, что Елизавету называют «принцессой», она протестовала; каждый раз, когда ее называли «леди Мария», она была обязана напоминать говорящему, что не признает этот титул. Естественно, малолетней Елизавете за обеденным столом отводилось самое почетное место, а Марии чуть ли не самое низкое по рангу, поэтому она отказалась от общей трапезы и ела в своих апартаментах. Позднее Анна ей это запретила, и тогда Мария, каждый раз садясь за стол, повторяла свои словесные протесты. Она громко возмущалась также, когда Елизавету везли в бархатном паланкине, а ее заставляли шагать рядом по грязи или при более длительном путешествии ехать в паланйине для лиц низкого ранга, обитом кожей.

Всякий раз, когда Мария протестовала, ее наказывали. Вначале конфискацией всех драгоценностей и дорогих нарядов, затем отобрали практически все остальное. Она послала Генриху записку, где указала, что «почти лишена одежды и других необходимых вещей», наказав гонцу принять либо деньги, либо одежду, если это будет предложено, «но не принимать писем и записок, в которых ее не титулуют принцессой». После того как все другие средства оказались исчерпаны, начали применять силу. В конце марта, когда свита переезжала из Хэтфилда в другой дворец и Мария, как всегда, отказалась путешествовать в условиях, при которых у Елизаветы был более высокий статус, «какие-то придворные» схватили ее и впихнули в паланкин гувернантки, леди Шелтон. Непривычная к такому грубому обращению, Мария пробормотала свой протест и весь путь провела в горестном молчании.

Теперь Мария полностью перешла под опеку тетки Анны, леди Шелтон, которая, вероятно, настоящей ненависти к Марии не испытывала. Шапюи ничего определенного на этот счет ire записал, но в любом случае гувернантка ревностно защищала интересы семьи Болейн и неплохо исполняла роль гонительницы. В ее пользу можно сказать лишь то, что вначале она этой роли сопротивлялась. Впервые увидев ее с Марией, Джордж Болейн и Норфолк были разгневаны тем, что она относится к этой незаконнорожденной «с чересчур большим уважением и добротой». Леди Шелтон возразила, что если бы даже Мария была внебрачной дочерью бедного Дворянина, а не короля, «то все равно заслуживала бы почитания и хорошего обращения за свою добродетель и набожность». Тот факт, что Марии удалось заслужить такую похвалу от тетки Анны, является убедительным доказательством благочестия. Однако Генрих считал ее упрямой, неблагодарной и не поддающейся никаким убеждениям. Позднее под давлением Анны и ее приближенных леди Шелтон стала послушной исполнительницей их воли. Анна распорядилась, чтобы всякий раз, когда Мария заявляла о своих правах принцессы, «давать ей пощечины и вообще бить и обзывать проклятым бастардом, каковым она и является». В Хэтфилд часто приезжали гости засвидетельствовать почтение Елизавете. Они надеялись также увидеть и Марию, но гувернантка запирала ее в комнате и приказывала наглухо закрыть окна.

Мучители Марии дурно обращались"пе только с ней самой, но и преследовали все ее окружение, добавляя тем самым ей печали. Из свиты Елизаветы убрали всех, кто проявлял к Марии малейшую человечность. Анну Хасси, жену бывшего камергера Марии, Джона Хасси, которая, перестав быть у нее в услужении, все еще продолжала беспокоиться о здоровье принцессы и состоянии ее духа, арестовали и заточили в Тауэр. Доносчики сообщили, что во время своих редких визитов к Марии в Хэтфилд она по старой привычке продолжала величать ее принцессой. Однажды она предложила «выпить за принцессу», а днем позже заметила, что «принцесса вышла погулять». На допросе госпожа Хасси призналась, что время от времени тайком передавала Марии записки, а в ответ принимала «словесные» сообщения. Ее вынудили также назвать и своих сообщников. После подписания признания Генрих ее помиловал. Анну Хасси выпустили, но теперь леди Шелтон стала следить за Марией еще строже.

Генрих подозревал, что продолжать сопротивление Марию вдохновляют некие личности, письма от которых тайно доставляли связные. Этой связной оказалась единственная горничная, находившаяся в услужении у Марии, молодая девушка, чье имя в истории не сохранилось, но Шашои подтверждал, что именно через нее он передавал Марии письма от Екатерины и ввои собственные и получал в ответ короткие записки, которые Мария ухитрялась написать в моменты, когда за ней не следили. Уличить в чем-либо предосудительном горничную было нельзя, но она отказалась присягнуть «Акту о наследовании» и сдалась только после того, как ее заперли в комнате и пригрозили отправить в Тауэр. Все равно через месяц Генрих приказал леди Шелтон ее уволить, Шапюи писал, что Мария была «этим очень опечалена», поскольку у девушки этой не было денег и «Мария была единственной, кому она могла довериться».

На третий месяц пребывания Марии в Хэтфилде ее посетила самая важная гостья - королева Англии, Анна Болейп. Последний раз они виделись еще до коронации, и эта встреча была для обеих тяжелым испытанием. Перед Анной стояла девушка, чью мать она обесчестила, а перед Марией - женщина, разрушившая ее семью, оторвавшая от отца, породившая «скандал в христианском мире» и чьей дочери, пока еще ребенку, теперь воздают почести, по праву принадлежащие ей.

Вначале Анна держалась вежливо, приглашала Марию приехать во дворец засвидетельствовать почтение, сказав, что, если Мария будет почитать ее как королеву, она попытается помирить ее с Генрихом. Анна пообещала вступиться за Марию и проследить, чтобы к ней «относились так же или даже лучше, чем прежде». Ответ Марии был столь же вежливым, хотя внутри кипел праведный гнев.

«В Англии, - сказала она, - я не знаю никакой другой королевы, кроме моей матушки... но если вы, леди Анна, изволите поговорить обо мне с Его Величеством, я буду вам за это весьма признательна».

Анна повторила предложение, подчеркивая преимущества королевской милости и опасность гнева, но Мария оставалась непреклонна. В конце беседы Анна рассердилась и ушла, заявив, что «сломает гордость этой разнузданной испанской девки», чего бы ей это ни стоило.

Осведомители Шапюи при дворе Генриха донесли, что она полна решимости выполнить угрозу. Вскоре после неприятного визита Анны посол «из источника, заслуживающего доверия», получил сообщение о ее разговоре с братом, в котором разгневанная королева неоднократно повторила, что, как только Генрих покинет страну и оставит ее регентшей, она, чтобы погубить Марию, употребит всю свою власть, «либо уморив голодом, либо как-то иначе». В ответ на предупреждение брата, что Генрих в этом случае сильно разгневается, Анна дерзко ответила, что все равно непременно сделает так, как она замыслила, «даже если ее после этого сожгут живьем».

Впрочем, Генрих не испытывал к своей дочери никакой жалости. Как и Анна, он называл Марию «упрямой испанской девкой», а одному дипломату, встречавшемуся с королем в это время, показалось, что он ее вообще ненавидит. Генрих мучил Марию тем, что, приезжая в Хэтфилд повидаться со своей второй, малолетней, дочерью, приказывал на все время его пребывания во дворце запирать старшую дочь в комнате. Леди Шелтои то и дело пугала Марию, передавая слова короля, что он скоро прикажет ее обезглавить за отказ признать «Акт о наследовании». Шапюи полагал, что она принимала эти угрозы всерьез и готовилась к смерти.

Но, как известно, Генрих был с причудами и в отношении к своей первой дочери постоянством никогда не отличался. Однажды он пожаловался французскому послу на ее упрямство, а тот в ответ заметил, что девушка она тем не менее добродетельная и хорошего воспитания. Король быстро закивал, а его глаза неожиданно наполнились слезами. Как и Анна, он по крайней мере однажды попытался подкупить Марию, предлагая «королевский титул и почести», а также вернуть ей свое расположение, если она «отложит в сторону притязания». Сильно страдая, Мария все же это предложение не приняла. В ней преобладала преданность Екатерине, это несомненно, но определенная часть ее существа наверняка принадлежала и отцу, которого она боялась, презирала и... любила. Марию мучило его непостоянство, а неискренность смущала и сбивала с толку, по она продолжала его любить.

Один случай, происшедший в Хэтфилде, запомнился ей надолго. Генрих вновь приехал навестить Елизавету, и Марии, как всегда, было приказано не появляться рядом с апартаментами, где находился ее отец. Ей удалось послать ему записочку, в которой она умоляла отца позволить ей войти и поцеловать руку. Ответа не последовало. Когда Генрих уже собрался уезжать, она вышла на верхнюю террасу. Он садился па коня и вдруг поднял глаза вверх. Возможно, ее кто-то заметил и сказал ему об этом или он случайно сам увидел дочь, но вид Марии на коленях, с молитвенно сложенными руками его, по-видимому, тронул. Он едва заметно кивнул и коснулся рукой шляпы, а затем быстро развернул коня и поскакал в Лондон.