Парижской Богоматери «Мечеть Парижской Богоматери»

Вид материалаДокументы

Содержание


Глава 17. штурм внутри штурма
Подобный материал:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

ГЛАВА 17. ШТУРМ ВНУТРИ ШТУРМА



Огонь еще лизал черные остовы автомобилей, но дымовая завеса обветшала, износилась как ткань, только не за годы, а за часы, стала полупрозрачной. Было видно, как подтянулись, изготовились к штурму армейские подразделения. Были уже видны вечные Калашниковы, посверкивали на солнце пуленепробиваемые шлемы. «А у нас даже бронежилетов нет, – с горечью подумал Ларошжаклен. – Ну что за бред, почему на армейском складе не оказалось бронежилетов? Ведь любая дрянь запасена, даже салфетки с одеколоном».

– Сейчас попрут так, что мало не покажется, – София передернула затвор. – Дураков ведь нет, правда? Всем ясно, кого первым делом снимать?

– Офицеров, – фыркнул какой то мальчишка, с обожанием поедающий ее глазами.

– А я было опасаться начала, вдруг кто фишку не рубит? – Немыслимые глаза Софии смеялись. – Без командования войско превращается в стадо.

– Мы постараемся превратить их в стадо столь ими обожаемых баранов, – мальчишка просиял.

– Ладно, Анри, сдаю командование, хотя и останусь немножко пострелять простым солдатом. Через час начнет потихоньку темнеть. Пора готовиться вышибать фликов из Нотр Дам.

Ларошжаклен молча кивнул, прежде чем прильнуть глазом к оптическому прицелу. Первый выстрел прозвучал. Первый выстрел всегда – камешек, сдвигающий лавину. Лавина сдвинулась.

Абдулла изо всех сил стремился протиснуться в задние ряды, за чужие спины. Знал бы он только неделю назад, как ужасно повернется такая наладившаяся, такая благополучная жизнь! Да он бы засмеялся, принял бы за розыгрыш! Нет благодетеля, некому выдернуть его, Абдуллу, из общей массы, бегущей по голому мосту навстречу автоматному треску! Его черед пачкать мундир, обдираясь о неостывшее железо. Вот, сейчас он поднырнет под кузов бульдозера, а выскользнет уже в открытое пространство, пусть и позади других, но вот сейчас, когда теплое железо выпустит его из своей темной спасительной сени, он переступит черту… Вперед, уже сейчас – вперед… А сбоку – отворенная дверца покореженной кабины грузовика. Похожая на череп кита или моржа какого нибудь, ведь никто в нее не заглянет сейчас!

Абдулла, обдираясь, втиснулся в кабину. Вовремя. Почти тут же мимо него, сквернословя и пыхтя, пролез следующий солдат. Следующий уже выпрыгнул на пустой асфальт вместо него, а он, пожалуй, отсидится тут.

Новые атакующие спотыкались о тела упавших. Самый большой завал тел образовался около дотлевающей баррикады.

Не подать ли тягач, подумал было Касим. Сейчас вполне можно растащить эту груду. Слишком много потерь на ее преодолении. Но отдавать приказ он отчего то медлил.

Благодарение Богу, что у нас столько патронов, подумал Ларошжаклен. Но до чего же их много, они что, со всей Франции войска стянули?

Уже появились раненые, их оттаскивали с мостов женщины из катакомбных христианок, оказывали первую помощь, довольно умело, ведь в гетто всегда недоставало врачей. Во всем, где возможно, матери семейств привыкли полагаться на себя. Но будь кто не занят своим делом в этом безумном муравейнике боя, он смог бы приметить, что некоторые женщины не накладывают бинтов. Также опустившись на асфальт перед распростертыми телами, они стояли на коленях неподвижно, с четками в сложенных ладонях, склонив головы. Но, отчитав свои молитвы, они поспешно поднимались с колен, целовали погибших в лоб и спешили, обратно, к баррикадам.

Спешила и Мишель, всхлипывая на ходу, шмыгая носом, смахивая ладонью слезы. Пальцы обеих рук затекли и болели: больше часа, покуда Филипп Андре Бриссевиль не испустил последнего, уж вовсе немыслимо тяжело давшегося ему вздоха, вздоха, от которого его синие губы стали фиолетовыми, а набухшие на лбу жилы почернели, она держала его ладони в своих. Легкие не выдержали дыма и чада. Как же он мучился, бедный месье Бриссевиль!

Мишель не мучилась ни минуты. Каблучки шпильки запнулись вдруг на бегу, она опустилась сперва на колени, затем упала навзничь.

– Может, в ее сумке что то есть, ты понимаешь что нибудь в медицине? – четырнадцатилетний Артюр, занимавший с самого начала место на позиции рядом с Жанной, подскочил к Мишели в два шага – она упала совсем близко от баррикады.

– Мне уже не надо ничего понимать, – Жанна бережно, но без опасения, пристроила кудрявую голову Мишели на корень платана. – Знай стреляй, а о ней не беспокойся. У нее праздник.

Первая атака провалилась. Макисары стреляли уже в спины, а затем и просто вдогонку, для острастки. Из облаченных в мундиры на мосту уже не оставалось никого, занимавшего вертикальное положение.

– Еще несколько часов наши, – Ларошжаклен отер ладонью лоб, после чего сделался похож на участника хоровода в честь Жирного Вторника. – Сентвиль поросенок, не хрен мне тыкать в физиономию этим зеркальцем, лучше навинти его на место. Оно вообще то для дела нужно. Лучше на себя бы посмотрела. Вот что, Морис, отправь кого нибудь, ты ведь знаешь, где у нас складированы банки собачьих консервов? Я так думаю, надо покуда еще хоть несколько штук пристроить на эти обгорелые железяки.

– Я сделаю, Ларошжаклен. Артюр, принеси со склада еще мин, штук пять.

Поглядев вдогонку сорвавшемуся мальчишке, Морис Лодер решил не терять времени. На черных скелетах автомобилей минировать трудней, куда больше бросается в глаза каждая проволочка. Надо хотя бы покуда приглядеться, куда бы лучше приткнуть.

Взяв Калашников наизготовку, сугубо на всякий случай, Морис перелез через песочно цементную груду мешков. Здесь, на мосту, были только чужие трупы. Валяйтесь, падаль, воронья на вас нету.

Подойдя вплотную к новоявленному металлолому, Морис напрягся. Слабое шевеление донеслось до него изнутри завала, в глубине мелькнула синяя ткань. Кто то пытался выбраться изнутри, понятное дело, в сторону берега.

– Слушай, падаль, – на всякий случай Морис говорил на лингва франка. – Сейчас ты вправду вылезешь, но только не на ту сторону, а на эту. Даже не пытайся сделать хоть одно движение, которое мне не понравится. Даже не думай стрелять. Из своего погорелого таза ты все равно меня не видишь, а я из тебя, чуть что, дуршлаг сделаю.

Абдулла выбирался медленно, очень медленно, пытаясь оттянуть неизбежное, но обмануть макисара боялся. Как он ни тянул, мгновения летели слишком быстро. Сапоги коснулись асфальта, безопасное укрытие осталось за спиной.

Стоит передать начальству и допросить, хотя и больше хотелось изрешетить сразу. Но в старину такое, кажется, называлось «язык». Нужная вещь.

– М…М…Морис! – голос «языка» жалобно, обрадованно дрогнул.

Лицо Лодера в одно мгновение посерело. Содрогнувшись всем телом, он впился взглядом в свежеобретенного пленника.

– Я же, представь, был шофером, Морис, – обрадованно частил Абдулла. – Шофером! И вдруг они запихнули меня в войска, да еще сюда отправили! Я не хотел, ты же знаешь, я такого бы никогда сам не захотел, Морис!

– Знаю, ты слишком любишь свою шкуру. – Голос Лодера был безжизненным. – Но ей придется пострадать. Мать увезли в могильник, когда ты переезжал к сволочам.

– Но что я мог поделать, она же не хотела, не хотела! Она сама отказалась принимать ислам! Морис, ты ведь не убьешь меня, ты же мой брат!

– Братья бывают разные. Тебе не приходило в голову, что и Авелю иной раз стоит убить Каина?

– Не надо, Морис, Морис, не надо! Морис, мы же братья!

– Братья… – Серое лицо Лодера было страшным, но он говорил неспешно и спокойно, словно отстраненно размышляя над философской проблемой. – Быть может, Каин с Авелем тут и ни при чем. Видишь ли, Каина звали Каин, а Авеля звали Авель. С этим довольно трудно поспорить. Между тем, у меня никогда не было брата по имени Абдулла. Нет, мы не братья.

– Не убивай меня!!

– Не буду. Будь ты моим братом, я бы, пожалуй, тебя убил. А так… Нет, я доставлю тебя куда надо, только не обольщайся, в конечном счете тебя едва ли кто помилует. Но пусть это все идет своим чередом, как полезней делу. Мне это неинтересно. Пошел! – Морис ткнул пленника в спину дулом автомата.

С трофейной винтовкой на плече Эжен Оливье спускался по каменной лестнице. Лестница закручивалась штопором, лестница затягивала, как каменная воронка. Дед Патрис небось сотню раз по ней ходил, не без зависти подумал он. Интересно, умел ли дед звонить в колокол, хотя бы немножко? Я бы на его месте не удержался поучиться.

– Они идут в атаку, они будут нас штурмовать!!! – Имам Мовсар Али за последние часы несколько сорвал голос. – Они атакуют, макисары атакуют, кафиры атакуют! А эти дети шайтана там, в штабе, в правительстве, до сих пор ничего не смогли сделать!

– Но наши тоже атакуют, досточтимый Мов сар Али, – осмелился возразить молодой паренек из благочестивых помощников. – Мы же слышим, там идет бой.

– Атакуют?! Да они отступили, как только начало темнеть, с тех пор ни одного выстрела! И это как раз тогда, когда кафиры полезли на нас! – Положительно, имам мечети Аль Франкони не был в настроении слушать утешения.

– Хотелось бы мне знать, куда делся снайпер, тот, с хваленой теплой винтовкой, – весело выкрикнул Поль Герми во время очередной пробежки.

Пули, конечно, лупили по булыжнику, но опасность рикошета была теперь куда серьезней опасности попадания. Теперь, окруженные ночью, осажденные стреляли наугад.

– А ты чего, в претензии?

– Не особенно! – Поль даже не знал, кому отвечает, да это и не было важно.

– К фасаду я иду один! – Роже Мулинье вытащил из кармана гранату. – Сейчас отворю вам всем дверь, с шиком, как самый что ни на есть дворецкий из Англии!

Ступени кончались. Теперь все зависит только от одного – от везения. Запоры на дверях старинные, так отлиты из бронзы, дубовые двери так прочны, что надо быть идиотом устраивать какой то дополнительный завал. Значит, он в считаные мгновения может отворить створки. Вопрос одного лишь везения.

Роже Мулинье прикреплял гранату к дверям. Есть! Рванул прочь по стене, сказать что со всех ног, это ничего не сказать! Грохнул взрыв.

Мовсар– Али, скорчившийся на диване в гостиной, с ужасом наблюдал, как рассыпалась закрывавшая окно гора книг. Только что она служила прикрытием для полицейского с винтовкой. Но винтовок и полицейских с мечети было сейчас куда меньше, чем окон.

Книги рассыпались не сами по себе. Вслед за этим на подоконнике возник макисар, не обращая никакого внимания на имама, огляделся, свесился назад, чтобы втянуть другого, вероятно, того, на чьих плечах достиг окна. Вот макисары уже прыгали на пол жилых апартаментов.

То там, то здесь в полутемной громаде звучали отдельные беспорядочные выстрелы.

Услышав взрыв, Эжен Оливье спешно выпрыгнул с лестничного хода, уже забыв об осторожности. Двери Портала Страшного Суда упали ему навстречу.

– Левек!! Ты то откуда взялся?! В штурмовой группе тебя же не было! – В проеме стоял Роже Мулинье.

– А это видал? – Эжен Оливье качнул трофей.

– Так вот куда снайпер то делся! А мы головы ломаем! – Роже вскинул автомат: группа полицейских, человек пять, забилась в боковую галерею.

Нотр– Дам наполнялся макисарами, но дело шло куда медленней, чем нужно. Слишком уж много мест, удобных для того, чтоб спрятаться, и неудобных для того, чтоб найти, таило древнее нутро собора. Мусульмане окапывались на втором, «женском», этаже, на квартире имама, в алтарной части, в крипте. Легче всего было с теми, кто выдал себя стрельбой  разобрались за час. Но ради того, чтоб месса прошла благополучно, требовалось прочесать все многомерное пространство – словно вшивую шевелюру частым гребнем. Отдельные выстрелы и крики еще долго неслись отовсюду, иной раз с получасовыми промежутками.

– Я впервые стою здесь наяву, – улыбнулся Софии отец Лотар.

– Вы несколько преждевременно здесь стоите, Ваше Преподобие. Не следует забывать, Вас то нам заменить некем.

– Самая соблазнительная и вредная душе штука – знать, что ты незаменим, когда жизнью рискуют другие. Не тревожьтесь о моей сохранности, Софи. Я думаю, что Господь хочет этой мессы. А если так, Он убережет меня, незачем слишком уж стараться самому.

– Ну, как говорится, надо надеяться на Бога, но порох держать сухим.

– Протестантское лицемерие, по сути – прикрытие безверия.

Спор оборвался сам собой: макисары выводили из внутреннего коридора шестерых человек. Троих мужчин – имама и двух вовсе безусых парней, жавшихся подлиже к его тучной фигуре, и трех женщин в паранджах, одна из которых несла на руках ребенка.

– Этих сопляков мы убивать все таки не стали, Софи. Знаю Ваше обычное мнение, но, может, уж ладно, – произнес немолодой макисар, которого отец Лотар видел впервые.

– Вы не смеете меня убить, кафиры! – Имам Мовсар Али, казалось, набрался вдруг смелости. – Я имам мечети Аль Франкони…

– Ошибаешься в обоих пунктах, – София вытащила из кармана револьвер и с ледяной улыбкой прижала его к виску имама, продержала немного, наблюдая, как проблески самоуверенности сменяются в оплывших глазках всепоглощающим ужасом. – С кем говоришь, сукин сын? Я – София Севазмиу. Нет, падать на колени не обязательно, хотя я вижу, что они подогнулись сами. Ладно, видишь, револьвер я убрала, можешь попытаться удержаться на своих двоих, если, конечно, хочешь. Итак, первая твоя ошибка, ее ты уже понял, сукин сын. Убить мы тебя еще как смеем. Но есть и вторая ошибка. Ты – никакой не имам мечети Аль Франкони.

– Нет, я имам, я имам мечти Аль Франкони, вот мои свидетели! Это в самом деле я! Кто бы посмел выдавать себя за такое важное лицо, за человека, которого можно обменять, выгодно обменять на…

– Заткнись покуда и послушай. – София зачем то дунула в ствол револьвера. – Ты не имам мечети Аль Франкони потому, что с этого дня никакой мечети Аль Франкони больше не существует. Ты всего лишь безработный имамишка.

– …Что?!. Как?!. – Глаза Мовсара Али полезли на лоб, челюсть отвисла. Казалось, он видит перед собой гремящее костями привидение, хотя на самом деле он смотрел на отца Лотара в его черной сутане.

– Да, именно так, именно этим самым образом. С этого дня и навсегда это снова собор Нотр Дам.

– А тут уже ошиблась ты, женщина! – Как ни странно, Мовсару Али, казалось, надоело наконец трусить, именно сейчас, когда причина стала как никогда основательной. Он не мог одолеть своего страха, но, по крайней мере теперь, он пытался бороться с ним, то одерживая верх, то проигрывая вновь. – Ты очень ошиблась сама! Пусть вы продержитесь здесь, на острове, неделю, ну пусть это будет даже месяц! Вокруг – шариатская Франция! Неужто ты думаешь, что вашему осиному гнезду так и позволят здесь быть? Воистину, у женщин нет мозгов, но нет мозгов и у тех, кто слушает женщину! Что вы все тут затеяли? Вас выкурят отсюда, непременно выкурят! И это здание вновь станет мечетью Аль Франкони, иначе и быть не может!

– Еще как может. – София сунула револьвер в карман. – Нотр Дам никогда больше не станет мечетью. А вот каким образом это осуществимо, тебе пока рано знать. Таким образом, если ты, конечно, сам не лопнешь от попыток въехать в суть дела, твое время помирать не пришло. Мы тебя отпускаем.

– …Отпускаете? – Имам отчего то позеленел, качнулся на вновь подогнувшихся ногах.

– Да. Тебя, со всей твоей кодлой, в смысле свитой, сопроводят до баррикад и выпустят. Вы принесете им интересную новость. Все должны знать, что никакой мечети больше нет. Что здесь служится святая месса. Что крест победил полумесяц.

София сделала небрежный знак рукой. Три макисара повели пленников к выходу. Имам шел покачиваясь. С одной стороны его поддерживала под руку одна из жен, с другой – один из юнцов.

– Ступай ступай! – Эжен Оливье ободряюще кивнул замешкавшейся женщине с ребенком, указал рукой вслед уводимым. Видимо, она плохо понимала лингва франка или же была слишком перепугана. – Никто не тронет, можешь уходить с остальными.

– Послушайте… кафиры… – Женщина говорила на лингва франка с каким то непонятным акцентом. – А я могу… Я могу не уходить? Вы ведь не станете нас убивать? Я слышала, вы не убиваете детей и женщин. Мне это не один человек говорил, многие. Больше я о вас, ну, о кафирах, ничего почти и не знаю, я не училась, даже не умею читать. Но зато я могу на вас работать, я умею делать очень много всякой работы, которую делает прислуга. Клянусь, я хорошая работница!

– Но зачем тебе это надо? – еле выговорил от изумления Эжен Оливье. – Ты ведь младшая жена имама, так?

Женщина вздрогнула всем телом.

– Да…

– Вот что, детка, – голос Софии прозвучал неожиданно ласково. – Сними ка для начала эту тряпку.

Молодая женщина испуганно отпрянула было, судорожно и громко вздохнула, а затем резко, словно боясь передумать, сорвала паранджу.

Она оказалась не просто молодой, но совсем уж юной, тонкой, голубоглазой, со светлыми ресницами и почти бесцветными волосами.

– Ну и охота была прятать такое хорошенькое личико? В чем дело, выкладывай, но только объясняй побыстрее, нам очень некогда.

– Я не думаю, что с кафирами мне может быть хуже, чем было среди правоверных. Меня отдали за имама потому, что родители очень хотели породниться с влиятельным человеком, а он… Видите, госпожа, это мой сын! Вы видите ведь, у него светлые волосики… Муж хотел… хотел…

– Хотел выдать его за ребенка из гетто? – быстро докончила София. – Думал им пожертвовать, если что, лишь бы спастись?

Юная женщина слабо кивнула, сильнее прижав мальчика к груди.

– Старая штука. – София словно не заметила взглядов, которыми обменивались ее соратники. – Ну конечно, тебя никто не гонит с ним уходить. Левек, проводи ка девчонку в метро. Определишь в эвакуационную группу, словом, соображай на месте.

– Идем! – Эжен Оливье, конечно, хорошо помнил, что молодую женщину нельзя, например, взять за руку, чтобы не испугать до полусмерти. – Ну не трясись ты как осиновый лист, подумаешь, сделала муженьку талак!

– Женщина не может сделать мужу талак, – она робко хихикнула, выходя за Эженом Оливье в зияющий дверной проем. – Это муж делает жене.

– А ты сумела наоборот! – Эжен Оливье улыбнулся. – Ладно, бежим поскорее, может, я мальчугана понесу? Он у тебя увесистый! Да не реви ты, никуда мама не делась, вот она, рядом. После такого переплета можешь считать себя крещеным, парень.

Макисары понемногу покидали собор, возвращаясь на позиции. Остались только человек шесть семь молодежи из воюющих катакомбников, и де Лескюр. София не заметила, когда он вошел.

– Превращать эту штуку обратно в епископское кресло нет никакого резона, – доносился до Софии голос отца Лотара. – Епископа то у нас все равно сегодня нету! Просто вынесите отсюда, но все же подальше, чтоб не мешалось процессии под ногами. Ришар, Дени, обдерите эти дурацкие микрофоны к… прости Господи, не скажу, к чему! Де Лескюр, угля то у нас достаточно?

– Обижать изволите, Ваше Преподобие, я же не спрашиваю, не забыли ли Вы дома свой потир? Благодарение Богу, старый то алтарь почти цел, его как неокатолики использовали в качестве подставки для цветов, так и эти на нем просто книжки сложили! Они скорей всего не поняли, что это алтарь. Если бы поняли, то разбили бы.

– Ваше Преподобие, а с этим что делать, взгляните!

Что ж, ее помощь пока не требовалась. София не захотела отказать себе в удовольствии подняться по винтовой лестнице, чтобы взглянуть на панораму Парижа. Подъем и вправду стоил приложенных усилий, как и сулили путеводители во времена ее молодости. Зрелище захватывало дух даже сейчас, когда город еще лежал во мраке. Впрочем, ночь быстро таяла. Летние ночи коротки. Уже можно было видеть не только вырезанные из черноты на фоне бледноватого неба силуэты, но и сами парижские улицы, вправду похожие на русла высохших рек, готовые, еще немного, и наполниться людскими потоками. А не слишком ли много уличной толпы в такой час? София, вцепившись в каменные перила, вглядывалась вдаль. Вглядывалась изо всех сил, досадуя, что не страдает старческой дальнозоркостью. Будь все неладно, ох, до чего же оно будь неладно, это все! Это вчера то им казалось, что войск слишком много?! Да их, почитай, по пальцам можно было перечесть, вчерашних!

Короче, все понятно. Боятся, по хозяйски, сукины дети, боятся использовать артиллерию, но пушечного мяса им не жалко. Им и хотят задавить, задавить уже как можно быстрей, наверху нервничают, дергают, грозят…

Что– то блеснуло под ногами. Удачно неизвестно кем и как оброненный мобильник. Ведь несколько раз она хотела запастись за минувшие сутки телефоном, но так и не удосужилась. Если б не случайность, пришлось бы сейчас сломя голову бежать вниз.

– Хорошо, что это Вы, Софи! – незамедлительно отозвался Ларошжаклен. – Я как раз хотел узнать, как у вас там дела.

– А я, напротив, звоню рассказать не о наших делах, а о ваших. Анри, пора выволакивать пулеметы, гранатометы, артиллерию, словом, уже нет никакого смысл а таить весь наш арсенал.

– Софи, они ведь тогда тоже пустят в дело пушки.

– Не успеют, они их даже не думали подвозить.

– Вы наверное знаете?

– Как Вы думаете, где я сейчас, Анри? На крыше Нотр Дам.

– Что же, из этого я делаю вывод, что у вас все в порядке.

– Да, более чем, – София откинула прядь, брошенную ветром в лицо. – Я думаю, церковь уже приведена в порядок, насколько это вообще возможно. Нам понадобится меньше трех часов на все про все. Анри, единственный шанс в том, что они не знают, как мало нам уже надо. Я не знаю, успеем ли мы связаться еще. Через два с половиной часа Вы должны дать отмашку на отступление.

– Я заметил время. Через два с половиной часа мы начнем сворачивать линию обороны.

– Нет. Сворачивать начинайте уже понемногу через два. Анри, какая же это будет каша.

– Мы продержим мосты, не тревожьтесь, Софи.

– Знаю. Еще, Анри…

– Да? – голос в трубке напрягся.

– Не поминайте лихом.

София щелкнула крышкой.

Самое обидное, что ничего нельзя сделать за столь краткий срок с этими корытами для мытья ног. Впрочем, тех, что наверху, и вовсе не видно, все равно орган на место сейчас не втащить, да и где его взять?

– Настоящая грегорианка 46 не нуждается в органе, – сказал отец Лотар де Лескюру. – На мой вкус, орган изобретение слишком позднее.

– Как и круглые ноты, которых Вы не знаете? – Де Лескюр распаковывал коробки со свечами.

– Зачем их знать, если все так понятно по квадратным, – очень простодушно ответил отец Лотар. – Никогда не мог взять в толк, зачем вам целых пять линеек, нет, даже не пытайтесь объяснить, все равно не пойму. Уже налюбовались городом, Софи? Сейчас мы начнем.

– Минуту! – София повелительным жестом вскинула руку. Что то было в ее голосе, заставившее всех изобразить сказку о спящей царевне: поваренок застыл, догоняя с ножом курицу, повар – с ложкой над очагом, служанка, хлопая ковер. Во всяком случае, в руке де Лескюра замерла на весу, высвобожденная из упаковки свеча, а Ив Монту остановился в дверях с предназначенными на помойку грудами молитвенных ковриков под мышками.

– Мы все внимание, Софи, – мягко сказал отец Лотар.

– Через несколько минут враг идет на штурм мостов, – продолжила София. – Бой будет таким, что вчерашний покажется легкой разминкой. Я понимаю, очень хорошо понимаю, сколь многим хотелось быть на сегодняшней мессе, на мессе в Нотр Дам, на мессе, свидетельствующей нашу победу. Быть может, лишняя пара рук мало что решит на баррикадах. Но… Отец Лотар, сколько человек нужно по самому самому минимуму, чтобы месса состоялась?

– Мне нужен министрант. И еще хорошо, чтобы был хоть один человек из мирян. Это уж minimum minimorum.

– Еще нужен один подрывник. Я справлюсь и без помощников. Я сегодня причащаюсь, поэтому буду и на службе, таким образом, вместо двух человек мы обходимся в моем лице одним. Далее. Повторюсь, лишняя пара рук не повлияет на ход боя, даже если она совсем не лишняя. Я не имею никакого права требовать. Я не требую. Каждый должен решить для себя сам, вправе ли он присутствовать на мессе в те минуты, когда другие будут умирать. Каждый должен решить это сам, и каждый сам решит. Вы можете приступать, Ваше Преподобие.

Тома Бурделе по детски всхлипнул.

Ив Монту скрипнул зубами.

– Что до меня, я возвращаюсь на баррикады. Здесь в самом деле хватит троих.

– Я тоже.

– Да что там, все же ясно.

– Пусть так. Роже, возьми с собой одного человека, летите сломя голову на склад, там, в метро. Мы не могли рисковать раньше времени, вытаскивая «пластит н» на поверхность. Но сейчас его надо доставить быстро, дежурный по складу знает, сколько дать. Постарайтесь управиться за полчаса.

– Хорошо.

Сдав эвакуационной команде бывшую жену имама, Эжен Оливье поспешил выйти из метро. Еще когда они шли сюда, на мостах началась стрельба. Теперь она звучала иначе, стало быть, уже поступил приказ выставить пулеметы. Надо спешить. На ступенях Эжен Оливье столкнулся с Роже Мулинье, вместе с которым спускался какой то парень из катакомбников.

– Привет! Месса уже началась?

– Еще нет. Представляешь, это ведь будет месса реквием! – воскликнул веснушчатый мальчишка.

– Я бы пошел, да куда там… Я сейчас к Малому мосту. Но я хотел дождаться, когда отец Лотар спустится в метро. Никто не знает, когда он уйдет из собора?

Собеседники переглянулись меж собой как то странно.

– Не валяй дурака, Левек, отступай тогда, когда прикажут, – резко сказал Роже.

– Что отец Лотар?! – задерживая Роже, Эжен Оливье стальной хваткой вцепился в его локоть. – Мулинье, договаривай!

– А ты разве совсем ничего не слыхал? Отец Лотар… и Софи Севазмиу… Они останутся в Нотр Дам до конца. До самого конца. Они так решили. И отпусти ка мою куртку Левек, дел еще много.

Он мог бы не просить, пальцы разжались сами. Эжен Оливье шел к Малому мосту, сначала медленней, затем быстрее, по мере того как ему делалось понятней, что творится на баррикаде.

На Малом мосту между тем творилось нечто невообразимое. Ни обгоревшей баррикады, ни покрытия проезжей части моста уже не было видно под телами в синих мундирах. Другие синие мундиры бежали прямо по ним. Казалось, кто то окатил керосином огромный муравейник.

– Да что им, вкололи чего, что ли, черт побери?! – в сердцах бросил Жорж Перну. – Прут как очумелые! Боже милостивый, как прут! Эй, Берто!

Тот, не спрашивая, отложил Калашников и плюхнулся на место Перну за пулемет.

– Алло, Поль, алло? – кричал Перну. – Гранаты для гранатометов есть еще? Разобрали? Нелегкая, ну ладно, пусть хоть для подствольников, хоть что нибудь? Хорошо, возьмем! И отсигналь Ларошжаклену, пусть откуда нибудь народу снимет, где потише, мне б еще хоть десять человек! Да у меня половина людей перебита, какой половина, две трети!

Да, две трети, и всего за каких нибудь полчаса, подумал Эжен Оливье, взглянув мельком на разбитую голову Ива Монту. Уже не было никакой возможности хотя бы переложить тела убитых в сторонку.

– Левек, дуй за гранатами, пока дают! – Жорж сверкнул отчаянной улыбкой. Упавшая на его лоб прядь волос почернела от слипшейся крови, не разбери поймешь чьей.

Эжен Оливье вскочил и помчался: скрытое утомление было так велико, что он обращал не больше внимания на свист пуль, чем обратил бы на майских жуков. Ему казалось, что он может бегать, падать, вскакивать и стрелять до бесконечности, как заведенный автомат. Ему казалось, что этот завод никогда не кончится, туго скрученная пружина внутри никогда не разожмется.

Касим мчался по Малому мосту впереди, почти не прикрываясь пуленепробиваемым щитом. Он атаковал одним из первых, хотя вполне мог бы сидеть сейчас в «Шекспировской» библиотеке, атаковал, он вел солдат в атаку, задаваясь на ходу вопросом, заметит ли кто нибудь, что он не стреляет? Он не понимал, почему не стреляет, не хотел понимать, какая сила тащит его навстречу пулям.

– Берто, я тебя сменю! – крикнул Жорж Перну прежде, чем успел понять, что пулемет, за которым лежал Роже, не стреляет.

Он не стал даже убирать тело, просто чуть подвинул плечом, лег бок о бок с мертвым. Он стрелял еще минут пять, пока пулемет не замолчал вновь.

Ларошжаклен успел: Эжен Оливье мчался назад не только с гранатами для подствольников. С ним бежали семь человек, снятых на подмогу с более тихого моста Святого Людовика.

Есть! Касим легко запрыгнул на насыпь второй баррикады. Еще мгновение – и он был уже по другую сторону. Они в Ситэ! Они? Только в следующее мгновение в голову пришло, что в Ситэ покуда он один. Эти, мертвые, лежащие сейчас друг на дружке, успели, перед тем как так вот беспомощно попадать, положить всех ближних атакующих, всех, кроме него, Касима.

Это уже не имело никакого значения, они выиграли меньше минуты, меньше половины минуты. Но время потекло вдруг медленнее, чем воды Сены там, внизу. Он был наедине с мертвыми, единственный живой. Макисар в бейсболке, одетой назад козырьком, щуплый и невысокий, оказался девушкой. Да какое там, девочкой, никак не старше тринадцати. Рядом лежал мужчина средних лет, а ведь Касим встречал его раньше, как то раз чинил автомобиль не в обычном своем сервисе, а в случайной дешевой мастерской. Он был там рабочим, да, несомненно. Никогда бы не принял его за макисара. А тот, за пулеметом, очень похож на Антуана. Антуан?! Нет, это был другой, просто похож.

Сколько лет длились эти секунды?

Касим лег за пулемет в то самое мгновение, когда время вдруг щелкнуло, сделалось быстрым. Чужие люди в синих мундирах уже бежали по мосту.

Эжен Оливье бежал так, что казалось, сердце сейчас вылетит через глотку и плюхнется на мостовую. Показалось ли ему, что стрельба на Малом мосту вдруг стихла? Показалось. Ну продержитесь еще четверть минуты, ребята!

Из двух пулеметов и дюжины Калашниковых стрелял только один пулемет. Этого вполне достало, чтобы не дать атакующим влезть на баррикаду. Стрельба была прерывистой, неровной. Кто то успел подскочить, занял у пулемета место раненого. Эжен Оливье между тем наклонился над ним, чтобы посмотреть, чем помочь.

Что за чертовщина?!!

– Дерьмо!! – изумленно выругался кто то рядом. – Эй, что за дела?!

– …Пусть… катятся… к черту в задницу… – раненый в мундире мусульманского офицера с трудом разлеплял синюшные губы. Минуты его были сочтены. – Я… я им не Касим… Я – Ксавье!

«Правильно, конечно, что перебросили народ на Малый мост с моста Святого Людовика, – подумала Жанна, передергивая затвор. – На втором острове не развернешься для наступления. А все же лезут, понемногу, а лезут. Ну да ничего, тут и двух человек хватит. А с минуты на минуту и третий подойдет».

Покуда отбились, можно и сигаретку выкурить. Не сигара, конечно, но хоть какое то курево, эти гнусные «Голуаз». Слободан распечатал новую пачку. Он не отказался бы от «Беломорканала», который курит София Севазмиу, но не мог же он попросить женщину поделиться такой дорогой контрабандой.

– Эй, новость слышали?! – этого молодого макисара Жанна не знала, и уж тем более не знал Слободан.

– Нет, а чего? Тебя сюда поставили, с нами?

– Так уже незачем ставить! Они оттянулись, не хотят больше в мясорубку. Тут телефон с одного сняли, прослушали голосовую почту. По меньшей мере, на час оттянулись! Хотят артобстрел устроить, чтоб, значит, нам в ответ, суда на воду спустят, с берегов пойдут. Всерьез изготовились, молодцы! То то будет жаль, что атаковать через час станет некого! Ну, удивятся, бедняги. Словом, приказано сворачиваться.

– Классно!! – Жанна вскочила, вскинув руки над головой. – Ну, классно!! Обманули дураков, на десяток кулаков! Ну, я сейчас партию Жизели танцевать начну!

Слободан невольно усмехнулся, с наслаждением затягиваясь дымом. Он тоже поднялся, стоял, опершись ногой о мешок, и было несказанно приятно распрямить плечи. Отшвырнув окурок, он невольно проследил его полет – туда, на вражескую от баррикады сторону. Окурок упал на асфальт, рядом со сжавшей револьвер рукой убитого. Рука начала медленно подниматься, дуло револьвера вновь обрело зрение, оно смотрело мимо Слободана, на прыгающую по баррикаде Жанну.

Револьвер дернулся, изрыгнув выстрел. Дернулось, теперь уже на самом деле в последней конвульсии, тело на асфальте.

Слободан успел полуоттолкнуть, полузакрыть Жанну, как пришлось, грудью. Дело дрянь, еще спокойно, еще как если бы ничего не случилось, понял он. Очень дрянь.

– Ранен?! Эй, гад сильно зацепил?

– Не знаю еще. Когда добежишь до метро… пошлешь за мной… санитаров… – Сначала слова шли совсем легко, потом труднее, он говорил и опускался на колени, не падал, нет, просто привалился спиной к завалу. Сознание, только что ясное, замутилось стремительно, словно кто то затуманил дыханием прозрачное стекло.

– Ты… слышала… приказ… Здесь больше незачем быть. Беги!

– Ну фиг тебе!!

Слободан ощущал, как мостовая едет под ним, словно жесткая терка. Затем камни отчего то перестали терзать его и зрение сделалось отчетливее. Он обнаружил, что лежит почти у самого спуска на платформу Ситэ, а над ним наклонилась Жанна. Впрочем, он не сразу узнал ее. Чаще всего бледноватое, лицо Жанны светилось изнутри каким то неистово ярким румянцем, оно горело, как бешеный розовый фонарик, а пушистые волосы челки вдруг стали темными и блестящими, гладко лежащими на лбу, словно их нарисовали. Ах, это от дождя, стекавшего прозрачными каплями по ее щекам. Но дождя не было. Жанна отерла лицо рукавом ковбойки. Слободан с ужасом понял, что девочка в одиночку тащила его от моста Святого Людовика до самого входа в метрополитен. Да как ей вообще удалось сдвинуть его с места, с его то ростом и девятью десятками килограммов!

– Зачем… ты… надорвешься… – у слов был какой то солоноватый вкус.

– Молчи! – Жанна дышала с громким свистом. – Нельзя говорить… кровь… Ну зачем ты полез, зачем, я что, сама о себе подумать не могу?!

Слободан все смотрел в юное лицо и не мог оторвать взгляда: французская девочка сердилась на него за то, что он закрыл ее своим телом, а теперь вот ранен, французская девочка яростно пыталась не дать ему умереть.

Вдруг сделалось легко, несказанно легко, сердце наполнилось почти невыносимым ощущением счастья, какое он вроде бы забыл безвозвратно, безмятежного, детского счастья, какое испытывал ребенок, глядя, как присыпают белой мукой и окропляют вином рождественские, еще не зажженные, поленья в камине. Он понял. Он понял все. Душа оказалась куда умней его самого. Нет, не затем, чтобы ощутить наслаждение от сброшенной, раздираемой на мелкие клочки, попертой ногами личины, он отказался от ника «Посторонний», пришел на эти баррикады. Он здесь не ради того, чтоб пострелять в мусульман, как бы ни мечталось о том долгими годами притворства. София права, никакого особенного удовольствия от этого нормальный человек не испытывает. Он не знал этого заранее, но душа, душа знала. Он пришел сюда ради того, чтоб бок о бок разделить тяготы мятежа с народом, когда то причинившим зло его народу, но теперь страдающим в той же мере, если кто то вообще может знать меру страданий. Он пришел сюда, чтобы быть вместе с народом, который он простил.

Но для того чтобы осознать собственное прощение, для того чтобы ощутить благотворность и счастье христианского прощения, ему, оказывается, нужна была самая малость. Ему нужно было только увидеть над собой рассерженное взмокшее лицо этой французской девочки. Или это – очень много?

– …Живи… пожалуйста… – слова прозвучали с неожиданной силой, громко. Кровь хлынула изо рта, как вода из сорванного крана.

– Не надо!!! – отчаянно крикнула Жанна. Но этот крик донесся до Слободана словно очень издалека, и он перестал его слышать раньше, чем Жанна перестала кричать.

– Ты слышал, Левек?! Приказано сворачиваться! Мы выдержали нужное время! Там, в соборе, у них будет еще час, это даже больше, чем нужно!

Эжен Оливье кивнул, принял протянутую кем то бутылку воды. Сначала он понял только одно  можно не драться и не стрелять, хотя бы недолго. Веки опустились. Темно. Он не спал, он просто наслаждался вялостью мышц и звенящей пустотой в мыслях.

Прошла минута. Пять минут. Эжен Оливье вздрогнул.

Он вспомнил.