Джон Фаулз. Коллекционер

Вид материалаДокументы
Подобный материал:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   22

живописи, при котором изображенный на картине предмет с определенного

расстояния кажется реально существующим. Эффект достигается, в частности,

строгим использованием законов перспективы.} - всего лишь сбившаяся с пути

фотография, так и использование чужого стиля в живописи есть простое

фотографирование. Вы здесь фотографируете. Всего-навсего.

- Я никогда не научусь.

- Да вам теперь надо разучиться, - сказал он. - Вы почти всему уже

научились. Остальное зависит от везенья. Впрочем, не только. Нужно мужество.

И терпение.

Мы говорили часами. Говорил он. Я слушала.

Это было словно ветер и солнечный свет. Сдувало всю паутину и освещало

все вокруг. Теперь, когда я записываю то, что он говорил, все это кажется

самоочевидным. Но дело в том, как он говорил. Из всех, кого я знаю, кажется,

только он говорит именно то, что думает, когда рассуждает об искусстве. Если

бы в один непрекрасный день он вдруг заговорил иначе, это прозвучало бы как

кощунство.

А ведь он - на самом деле очень хороший художник, и я уверена,

когда-нибудь станет по-настоящему знаменит, и это имеет для меня огромное

значение, гораздо большее, чем следовало бы. Оказывается, мне важно не

только то, какой он сейчас, но - каким будет.

Помню, позже, через какое-то время, он сказал (снова в стиле профессора

Хиггинса):

- Не думаю, что из вас выйдет что-нибудь путное. Ни капли надежды. Вы

слишком красивы. Ваша стезя - искусство любви, а не любовь к искусству.

Я ответила, иду на пруд, топиться.

А он продолжал:

- Замуж не выходите. Устройте себе трагическую любовь. Или пусть вам

придатки вырежут. Или еще что-нибудь в этом роде. - И выдал мне такой злющий

взгляд - он умеет вот так, по-настоящему зло взглянуть, исподлобья. Но на

этот раз взгляд был не просто злой. Еще и испуганный, как-то совсем

по-мальчишьи. Как будто он сказал то, чего вовсе не следовало говорить, и

знает, что не следовало, но уж очень ему хотелось увидеть мою реакцию, И в

этот момент он показался мне гораздо моложе, чем я.

Он так часто кажется мне совсем молодым, не могу понять, отчего это

происходит. Может быть, оттого, что благодаря ему я увидела себя со стороны

и поняла, как я мелка и ограниченна, какие у меня устаревшие понятия обо

всем. Те, кто нас учит, забивают нам головы старыми идеями, старыми

взглядами, старыми условностями и традициями. Словно сыплют на слабенькие

бледные ростки слой за слоем сухой, бесплодной земли. Где же им, бедняжкам

росткам, пробиться сквозь эту толщу и стать свежими и сочными зелеными

побегами.

Но Ч.В. пробился. Очень долго я не могла распознать в нем эту сочную

свежесть.

Теперь смогла.


24 октября


Еще один плохой день. Я очень постаралась, чтобы он стал плохим и для

Калибана. Иногда К. вызывает во мне такое раздражение, что хочется заорать.

И дело не в том, как он выглядит, хоть это достаточно противно. Он всегда

такой респектабельный, брюки отглажены, безукоризненная складка, сорочки

безупречно свежие. Кажется, если бы сейчас носили высокие крахмальные

воротнички, он был бы самым счастливым человеком на свете. Вот уж кто

воистину устарел! И все время стоит. Самый невероятный стояльщик из всех,

кого я знаю. И вечно с такой миной, будто хочет сказать: "Простите

великодушно!" Но теперь-то я уже поняла, что на самом деле эта мина выражает

абсолютное довольство собой. Глубочайшее наслаждение тем, что я - в его

власти, что все дни напролет он может проводить, разглядывая меня. Ему

безразлично, что я говорю, что чувствую, мои чувства ничего для него не

значат. Ему важно только, что он меня поймал. Словно бабочку. И что я -

здесь.

Я могла бы выкрикивать ему в лицо всяческие ругательства сутки напролет

- он бы и глазом не моргнул. Ему нужна я, мой вид, моя наружность, а вовсе

не мои чувства, мысли, душа, даже и не тело. Ничего, что есть во мне

одушевленного, человеческого.

Он - коллекционер. Коллекционерство - огромное мертвое нечто,

заполняющее все его существо.

Больше всего меня раздражает то, как он говорит. Штамп за штампом,

клише за клише, и все такие устаревшие, будто всю жизнь он общался с одними

стариками. Сегодня за обедом он произнес: "Я наведался в магазин по поводу

тех пластинок, в отношении которых был сделан заказ". А я говорю, почему бы

просто не сказать: "Я узнавал про пластинки, которые вы просили"?

Он ответил:

- Я сознаю, что моя речь не вполне правильна, но я стараюсь говорить

корректно.

Я не стала спорить. В этом - весь он. Он стремится выглядеть корректно,

он должен вести себя прилично и поступать правильно, в соответствии с

нормами, существовавшими задолго до нашего рождения.

Я понимаю - это трагедия, я понимаю, он - жертва убогого мещанского

мирка, насквозь пропитанного затхлыми установлениями нонконформистской

церкви; жалкая жертва промежуточного социального слоя, униженно и гротескно

стремящегося перенять стиль жизни и манеры людей из "высшего общества".

Раньше я считала тот круг, к которому принадлежат М. и П., самым ужасным.

Все только гольф, и джин, и бридж, и именно такая марка машины, и именно

такой акцент речи, именно такая сумма денег в банке, и обучение в именно той

школе, и презрение к искусству, которого не знают и не понимают, поскольку

ничего в театре, кроме рождественской пантомимы, не видели, а Пикассо и

Барток {Барток Бела (1881-1945) - известный венгерский композитор и

музыковед-фольклорист. В своих произведениях сочетал элементы архаичного

фольклора с современными динамичными средствами выражения. Оказал большое

влияние на формирование композиторских школ 30-50-х гг. в странах Восточной

и Средней Европы.} для них - всего лишь бранные слова или тема для шуток.

Конечно, все это отвратительно. Но мир Калибана - отвратительней стократ.

Я просто заболеваю, когда думаю о слепом, мертвом безразличии, затхлой

неповоротливости и консерватизме огромного множества людей у нас в стране. И

конечно же, самое отвратительное в них - всепоглощающая злобная зависть.

Ч.В. часто говорит о "парижских крысах". О тех, что покинули Англию,

словно тонущий корабль, и не решаются вернуться. Прекрасно их понимаю. Такое

ощущение, что Англия душит, ломает все живое, свежее и оригинальное,

расплющивает и давит насмерть, словно паровой каток. Отсюда и такие провалы,

такие трагические судьбы, как Мэтью Смит {Смит Мэтью (1879-1959) -

английский художник, главным образом колорист. Много лет работал в Париже. В

творчестве тяготеет к французской живописи (импрессионистам).} и Огастус

Джон {Джон Огастус (1878-1961) - английский художник, представитель новых

направлений в искусстве первой четверти XX в. Романтизировал образы цыган

Северного Уэльса. Позднее - модный портретист, предпочитавший внешнюю

красивость изображения психологической глубине.}: они стали "парижскими

крысами" и прозябают в тени Гогена и Матисса или еще кого-нибудь, кто

поразит их воображение... Ч. В. говорит, что и он когда-то вот так же

прозябал в тени Брака {Брак Жорж (1882-1963) - французский художник, график,

скульптор. Наряду с Пикассо был основателем кубизма. В 20-е годы отходит от

кубизма, пишет разнообразные по цвету плоскостные полотна, в которых линия

обретает орнаментальную выразительность и гибкость.}, но однажды утром

проснулся и понял, что все сделанное за пять лет - ложь, потому что основано

на видении и чувствованиях Брака, а сам Ч.В. тут вовсе ни при чем.


Фотографирование.

И вот потому, что здесь, в Англии, у нас остается так мало надежды,

приходится бежать в Париж или еще куда-нибудь за границу. Но нужно заставить

себя взглянуть горькой правде в лицо: бежать в Париж - значит опуститься,

скатиться вниз (это Ч.В. так говорит). И дело не в Париже, что можно сказать

против этого прекрасного города! Просто нужно иметь мужество лицом к лицу

встретиться с Англией, с равнодушием окружающих тебя соотечественников (это

все - мысли и выражения Ч.В.), вынести на своих плечах мертвый груз затхлого

всебританского калибанства.

И просто святые - Мур {Мур Генри (1898-1986) - английский скульптор,

художник и график, создатель как конкретных, так и абстрактных или

фантастически изощренных образов Его произведениям присуща также

органическая связь с окружающей средой. Известен и как выдающийся

рисовальщик.} и Сазерленд {Сазерленд Грэм (1903-1980) - современный

английский художник, в начале творчества тяготевший к романтикам - Блейку и

Палмеру, затем к абстракционизму; после второй мировой войны создавал яркие

реалистические полотна.}, которые борются за то, чтобы здесь, у себя в

Англии, быть английскими художниками. И Констебл {Констебл Джон (1776-1837)

- английский художник, впервые в истории пейзажа писавший многие картины

прямо с натуры. Оказал заметное влияние на живопись XIX в.}, и Палмер

{Палмер Сэмюэл (1805-1881) - английский художник XIX в., крупнейший

представитель романтического направления в живописи. Особенно известен

своими пейзажами.}, и Блейк {Блейк Уильям (1757-1827) - английский поэт и

художник, тяготевший к романтической фантастике, философским аллегориям,

смелой, произвольной игре линий.}.

На днях забавно получилось. Слушали пластинки, джаз. Говорю Калибану,

какая музыка. Сечете? А он отвечает:

- Иногда, в саду. У меня и секатор хороший есть. А я сказала. Господи,

ну как можно было так невероятно отстать от жизни! А он протянул:

- Вот вы в каком смысле.

Словно дождь, бесконечный, серый, мрачный. Размывающий краски.


Забыла записать: прошлой ночью видела кошмарный сон. Кажется, эти сны

приходят ко мне под утро, наверное, из-за духоты. Невозможно дышать в этом

подземелье, когда заперта в нем всю ночь. (Какое облегчение, когда К.

приходит, и дверь открыта, и вентилятор включен. Просила его разрешить мне

сразу выходить в наружный подвал, подышать, там больше воздуха, но он всегда

заставляет меня сначала съесть завтрак. А так как я боюсь, вдруг он не

позволит мне выходить туда и после завтрака, я не настаиваю.)

Сон был такой. Я написала картину. Не помню какую, но только я была

очень ею довольна. Снилось, что я - дома. Пошла куда-то, и пока меня не

было, что-то стряслось - я это почувствовала. Бросилась домой. Вбежала в

комнату, а там, у стола, сидит М. Минни стоит у стены с испуганным видом.

Кажется, Ч.В. тоже был там и еще какие-то люди, непонятно почему. А картина

вся изрезана на длинные узкие полосы. М. держит в руке секатор и тычет

остриями в крышку стола. И я вижу - она вся белая от злости. И я вдруг

почувствовала то же самое - дикую злобу и ненависть.

И проснулась.

Я никогда не испытывала такой ненависти к М., даже в тот раз, когда она

напилась и дала мне пощечину в присутствии этого отвратительного мальчишки -

Питера Кэйтсби. Очень хорошо помню, как стояла с горящей от ее ладони щекой,

и этот стыд, и боль, и потрясение, но никакой ненависти... Мне было так ее

жаль... Потом я пошла и села рядом с ней на кровать и держала ее руку, и,

она плакала, а я ее простила и заступилась за нее, когда разговаривала с

папой и Минин. Но этот ужасный сон... Все в нем было по-настоящему, как в

жизни.

Я простила ей и то, что она пыталась помешать мне стать художницей.

Родители никогда не понимают детей (впрочем, я обязательно постараюсь понять

своих). И я знала - они хотели сына и чтобы он стал хирургом, ведь П. так и

не смог им стать. Зато хирургом скоро станет Кармен. Я хочу сказать, я не

сержусь на М. и П. за то, что они так яростно сопротивлялись моим

стремлениям, отстаивая свои. Ведь я победила - я должна прощать.

Но эта ненависть во сне. Она была до ужаса реальной.

Не знаю, как очиститься от нее. Я могла бы рассказать об этом Ч.В. Но я

только бессильно царапаю карандашом по бумаге.

Ни один человек в мире - если только ему не приходилось сидеть в

подземелье - не сможет представить себе, какая здесь стоит мертвая тишина.

Ни звука. Из-за этого мне часто кажется, что я уже умерла. Что меня

похоронили. Ни звука - ни внутри, ни снаружи, чтобы можно было убедиться,

что я еще жива. Я часто включаю проигрыватель. Не для того, чтобы слушать

музыку, просто чтобы слышать звуки.

И меня еще часто посещает странное ощущение. Мерещится, что я оглохла.

И мне надо произнести что-нибудь, пошуметь, откашляться, чтобы убедиться,

что все в порядке. Вспоминаю ту маленькую девочку из Хиросимы. Все вокруг в

развалинах, повсюду - смерть. А когда ее нашли, она пела песенку кукле.


25 октября


Я должна должна должна бежать.

Сегодня думаю об этом не переставая. Самые дикие мысли приходят в

голову. Он очень хитер. Невероятно предусмотрителен. Застрахован от любых

случайностей.

Может показаться, я и не пытаюсь бежать. Но беда в том, что я не могу

каждый день пытаться это сделать. Необходимы длительные перерывы между

попытками. А каждый день здесь - что неделя на воле.

Силой ничего не сделаешь. Нужна хитрость.

Если смотреть правде в глаза, я просто физически не могу причинить

человеку боль. При одной мысли об атом у меня колени подгибаются. Как-то мы

с Дональдом ходили в Уайтчепел {Уайтчепел - один из беднейших уголков

Ист-Энда.}, а потом бродили по Ист-Энду и увидели, как целая банда тедди

окружила двух пожилых индийцев. Мы перешли на другую сторону, мне просто

стало дурно. Тедди вопили, гонялись за ними по улице, сталкивали их с

тротуара на мостовую. Дональд сказал: "Ну что тут можно поделать?" - и мы

сделали вид, что нас это не касается, и поспешили прочь. Но это было

настоящее скотство - их жажда насилия и наш страх перед ним. Если бы даже К.

подошел и сам подал мне кочергу и опустился на колени, я не смогла бы его

ударить.


Бесполезно. Чуть не час пыталась заснуть - ничего не получается. Эти

записки - словно наркотик. Только о них и думаю, с нетерпением жду, когда

снова смогу за них приняться. Днем перечитала то, что написала о Ч.В.

позавчера. По-моему, получилось очень живо. Я знаю, все это живет на бумаге

просто потому, что мое воображение дополняет те места, которые были бы

непонятны постороннему читателю. В общем, опять во мне заговорило тщеславие.

Но кажется такой таинственной, волшебной эта возможность снова жить в

прошлом. А в настоящем я жить не могу. Сойду с ума.

Сегодня вспоминала, как привела Пирса и Антуанетту с ним познакомиться.

И как он был ужасен. Впрочем, это я наглупила. Они приехали ко мне в

Хэмпстед позвать меня выпить кофе и посмотреть фильм в "Эвримене" {"Эвримен"

- название нескольких кинотеатров в предместьях Лондона, демонстрирующих

заграничные фильмы.}, но была огромная очередь. И я позволила себя уговорить

- уж очень они настаивали - зайти вместе к Ч.В.

И опять все из-за моего тщеславия. Я слишком много о нем рассказывала.

Ну, они и стали меня поддразнивать, говорить, что не мог он со мной вот так

подружиться. А если мы с ним друзья, то чего же я трушу, почему боюсь взять

их с собой? И я попалась на эту удочку.

Уже в дверях я поняла, что он страшно недоволен, но все же он пригласил

нас подняться в студию. И это был кошмар. Кошмар. Пирс одну за другой

выкладывал свои самые дешевые идейки, а Антуанетта так старалась выглядеть

сексапильной кошечкой, что казалось, она сама себя пародирует. Я пыталась

все всем объяснить и всех со всеми примирить. А Ч.В. был в каком-то

удивительном состоянии. Я знала, он умеет отстраняться от всего окружающего.

Но на этот раз он просто из кожи вон лез, чтобы казаться неотесанным

грубияном. А ведь мог бы заметить, что Пирса несло просто из-за

неуверенности в себе, которую он всячески пытался скрыть.

Они хотели втянуть Ч. В. в обсуждение его собственных работ, но он не

поддавался. Повел себя безобразно. Даже сквернословил. Гадко и цинично

говорил об Училище Слейда, о многих художниках. А я знала, что на самом деле

ничего подобного у него и в мыслях нет. Конечно, ему удалось шокировать

Пирса и меня. Но Антуанетта! Она старалась его перещеголять во всем.

Вздыхала, ресницы ее трепетали, и произносила что-нибудь еще более циничное

и грязное, чем он. Тогда он сменил тактику. Стал обрывать нас, только мы рот

откроем. (Меня тоже.)

А потом... Мало того что я их к нему привела, мне надо было совершить

еще большую глупость. В разговоре наступила долгая пауза, и он, видно,

решил, что вот сейчас мы встанем и уйдем. Но я, как последняя идиотка,

подумала, теперь Пирс и Антуанетта могут решить, что я с ним вовсе не так

хорошо знакома, как говорила, и станут подсмеиваться надо мной. И мне надо

им сейчас же доказать, что я умею с ним управляться.

И я спросила Ч. В., может, мы послушаем пластинки?

С минуту казалось, он ответит отрицательно, но, помолчав, он сказал:

- Почему бы и нет? Давайте послушаем кого-нибудь, кому есть что

сказать. Для разнообразия.

И, не предложив нам самим выбрать пластинку, он пошел и включил

проигрыватель.

Потом лег на диван и закрыл глаза - он всегда так делает. А Пирс и

Антуанетта, конечно, решили, что это просто поза.

Раздался странный, тонкий, дрожащий звук, и возникла такая тяжкая,

напряженная атмосфера; то есть, ко всему прочему, нам только этой музыки не

хватало. Пирс заерзал, а Антуанетта - нет, она не фыркнула от смеха, она

слишком для этого элегантна, но из ее уст послышался некий тому эквивалент.

Я тоже улыбнулась, должна признаться. А Пирс мизинчиком прочистил ухо и

оперся лбом на растопыренные пальцы руки и тряс головой каждый раз, как этот

странный инструмент (я тогда не знала, что это такое) вибрировал особенно

сильно. Антуанетта задыхалась от смеха. Я знала - Ч.В. не может этого не

слышать.

И конечно, он слышал. Увидел, как Пирс снова прочистил мизинцем ухо. И

Пирс понял, что его засекли, и сделал умное выражение лица и улыбнулся,

словно желая сказать: "Не обращайте на нас внимания". Ч. В. вскочил и

выключил проигрыватель. И спросил:

- Не нравится?

А Пирс в ответ: "А что, это должно нравиться?"

Я сказала, Пирс, это не смешно.

Он ответил: "В чем дело? Я же не поднимаю шума, я просто спрашиваю,

что, это обязательно должно нам нравиться?"

Ч.В. говорит:

- Убирайтесь.

А Антуанетта: "Знаете, это мне напоминает что-то из Бичема: два скелета

совершают половой акт на железной крыше".

Ч.В. произносит (а лицо у него ужасающее, словно сам дьявол в него

вселился):

- Во-первых, я счастлив, что вы восхищаетесь Бичемом {Сэр Томас Бичем

(1879-1961) - композитор и дирижер, основатель английского Королевского

филармонического оркестра.}. Помпезный занюханный дирижеришка, насмерть

вставший против всего творческого и свежего в искусстве. Во-вторых, если вы

не способны отличить клавесин от всякой дряни, я вам ничем помочь не могу.

В-третьих (это - Пирсу), в жизни не видел более наглого и самодовольного

бездельника, чем вы. А вам (это мне)... И это - ваши друзья?

Я молчала, словно язык проглотила. Была страшно возмущена. Им. И ими

тоже. Но в сто раз больше я была смущена и растеряна.

Пирс пожал плечами. Антуанетта пребывала в замешательстве, но тем не

менее видно было, что все это ее забавляет. (Ну и дрянь же она все-таки.) А

я покраснела до ушей. И опять краснею, когда вспоминаю об этом и о том, что

произошло после. Как он мог?!

- Полегче на поворотах, - сказал Пирс, - подумаешь, из-за какой-то

пластинки.

Видно, он здорово разозлился, если не понял, какую сморозил глупость.

- Вы полагаете, это всего лишь "какая-то пластинка", не правда ли? В

этом все дело? Вы что же, вроде тетки этой маленькой сучонки, полагаете, что