Перечитывая Куприна
Статья - Литература
Другие статьи по предмету Литература
", взглядам Н. Михайловского, А. Богдановича, других тогдашних идеологов демократически ориентированной "средней" интеллигенции.
Он, многими яркими образами, как и подобает русскому писателю, пополнивший отечественную галерею "униженных и оскорбленных", тем не менее не раз выступал против самоценного литературного культа "не-героев", "маленьких людей", полемически заявляя: "Меня влечет к героическим сюжетам. Нужно писать не о том, как люди обнищали духом и опошлели, а о торжестве человека, о силе и власти его".
Он плотно, детально, "вкусно" прописывал бытовой фон своих даже наиболее романтических или наиболее интеллектуализированных произведений - в поединке с безбытностью и надмирностью, захватившими творческое воображение многих его современников: от Леонида Андреева до мастеров символистской прозы.
Он не стыдился ни мелодраматичности, ни фельетонности иных своих сюжетов, не боялся упреков в дурновкусии, потакании низменным интересам толпы, ибо всегда, как заметил еще Корней Чуковский, хотел быть и был писателем для всех - опять-таки в несогласии, в конфликте с распространенной установкой последнего предоктябрьского десятилетия, когда хорошим тоном для художника считалось быть элитарным, не понятым массовой аудиторией, обращающимся только к немногим истинным ценителям.
Одна литературная тенденция сменялась другой, вал накатывал за валом, а Куприн, набираясь профессионального опыта, чутко улавливая реальности читательского спроса, оставался равен самому себе - такому, каким он сложился еще к началу девятисотых годов. Удивительно ли, что, сохраняя стойкую популярность в широких читательских кругах, он довольно скоро стал вызывать непонимание и раздражение у собратьев-писателей, у критиков: идет не в ногу, выпадает из общего движения литературного процесса - слишком, словом, независим...
5
Куприн действительно хотел быть независимым - и был им, не связывая себя сколько-нибудь тесно, обязывающе ни с неонародниками из "Русского богатства" и "Мира Божьего", ни с "подмаксимками" из горьковского "Знания", ни с литераторами декадентского круга, ни с плеядой неонатуралистов-ницшеанцев (в духе арцыбашевского альманаха "Земля" и арцыбашевских же романов "Санин", "У последней черты"), ни с беллетристами революционной, социал-демократической или эсеровской ориентации. Себе, личным впечатлениям и ощущениям, своему дару "чуять жизнь", отзываться на потребности читающей публики он доверял куда больше, чем любым теоретическим декларациям и литературно-критическим прописям. Хотя...
Природа мужественного купринского дарования, да и купринской литературной, писательской независимости, останется недопроясненной, если мы не скажем, что потрясающая восприимчивость Куприна на протяжении всей его жизни опасно граничила с женственной переимчивостью, а готовность сопротивляться навязываемым идеологическим, поведенческим, эстетическим и иным стандартам - с легкой внушаемостью.
То, что рассказ "Последний дебют", повесть "Впотьмах", другие произведения Куприна начальной поры насквозь подражательны, вторичны по отношению к модному на то время беллетристическому канону, неудивительно. Удивительно другое: он и в зрелых, наиболее самобытных и цельных своих вещах нередко отдавал дань литературщине, пользовался уже готовыми и, во всяком случае, "не своими" художественными приемами, средствами и формами выражения, иногда сознательно, но чаще неосознанно заимствовал, брал на прокат готовые, побывавшие уже в употреблении идеи.
Доходило до ситуаций совершенно трагикомических. Так, М. Куприна-Иорданская (Давыдова), которой Куприн страницу за страницей читал рождающуюся в муках рукопись "Поединка", вспоминает, как она однажды с немалым изумлением опознала посреди монолога Назанского раскавыченный фрагмент хрестоматийно известного монолога Вершинина из чеховских "Трех сестер". Куприн был сконфужен до чрезвычайности: "...стиснув зубы, разорвал рукопись на мелкие части и бросил в камин", найдя в себе силы заново вернуться к работе над "Поединком" только через полтора года. Причем, по словам мемуаристки, "в течение этого перерыва он вел себя так, будто о своей повести забыл: вспоминать и говорить о ней он избегал".
"Поединок" вышел наконец в свет, имел оглушительный успех, привлек к Куприну внимание всей читающей России, но... злоключения невольного "плагиатора" на этом не закончились. М. Арцыбашев, - продолжим рассказ М. Куприной-Иорданской, - "обнаружил, что Александр Иванович дословно вставил в "Поединок" большой абзац из "Санина". Он написал Куприну резкое письмо. Александр Иванович был этим очень огорчен. Но в конце концов ему удалось убедить Арцыбашева, что если, он это и сделал... то совершенно невольно. После разъяснений и объяснений между ними установились дружеские отношения".
Эти истории, конечно, из разряда анекдотов; каждого писателя может в конце концов подвести его жадная, цепкая память. Но переимчивость Куприна не ограничивалась нечаянными текстуальными заимствованиями, и трудно возразить И. Бунину, который, приведя в позднейшем мемуарном очерке целую коллекцию купринских "цитат" из классики, а в особенности из усредненно безликой, расхожей беллетристики начала века, найдя "петое и перепетое" даже в стопроцентных купринских шедеврах, с суховатой язвительностью констатировал в итоге: "Бе?/p>