Скачайте в формате документа WORD

Европейская модернизация

Д.Травин

О.Маргания


ЕВРОПЕЙСКАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ


СОДЕРЖАНИЕ


КНИГА 1


От редакции

Триста лет инноваций (Н.Ютанов).......................5


Вступительное слово (Алексей Кудрин).................7


Предисловие.......................................................11


Глава 1. Модернизация: игра в догонялки................18


Глава 2. Франция..................................................125


Глава 3. Германия.................................................


Глава4. Австро-Венгрия........................................564


КНИГА 2


Глава 5. Австрия.....................................................7


Глава 6. Венгрия.....................................................73


Глава 7. Югославия.................................................177


Глава 8. Польша......................................................297


Глава 9. Чехословакия..............................................422


Библиография........................................................529


Послесловие..........................................................561


(номера стр. см. в тексте документа)


УДК 330.8 ББК 60.56 Т65

Серия "Philosophy" основана в 2001 году Серийное оформление А.А. Кудрявцева

Подписано в печать 16.09.04. Формат 84x108'/32. сл. печ. л. 35,28. Тираж 3 экз. Заказ № 2749.


Травин Д.

Т65 Европейская модернизация: В 2 кн. Кн. 1 / Д. Травин. О. Марга-ния. - М.: "Издательство АСТ"; Пб: Тегга Fantastica, 2004. - 665, [7] с. - (Philosophy)

Книга содержит увлекательное повествование о том, как осуществлялись рыночные преобразования в ведущих европейских странах на протяжении более 200 лет. Экономическая история переплетается с политической, описания реформ перемежаются яркими рассказами о делах и судьбах ведущих реформаторов. Перед читателем предстает череда героев, изменивших жизнь Европы: от Тюрго и Наполеона до Эрхарда и Валенсы. Анализ российских проблем красной нитью проходит через всю книгу, которая, таким образом, может представлять интерес как для специалистов - историков, экономистов, социологов, так и для широкого круга читателей.

УДК 330.8 ББК 60.56

(c) Д. Травин, 2004

О О. Маргания, 2004

(c) "Издательство АСТ", 2004


ОТ РЕДАКЦИИ


ТРИСТА ЛЕТ ИННОВАЦИЙ


В мире нет ничего сильнее идеи, чье время пришло.

Виктор Гюго


История Европы уникальна. Европейскому континенту в кратчайшие сроки далось создать высокотехнологичную, быструю и правляемую цивилизацию, погруженную в мощное поле грандиозной культуры. Темпоритм существования Европейской цивилизационной страты оказался самым высоким, что и обеспечило скорость освоения мира. Благодаря последовательным экономико-стратегическим шагам и централизованной конфессии европейские государства стали первыми в поиске и освоении новых земель. Эпоха Великих Географических открытий потребовала новых технологий производства, новых технологий судостроения и судовождения, новых технологий управления. Все это требовало модернизации. И Европа обеспечила колоссальный проект по освоению мира.

История Европы хрестоматийно сочетается с идеей и воплощением промышленной революции. Но, наверное, следует обратить внимание, что история европейских стран сопряжена с перманентным обновлением, осовремениванием, или, если годно, модернизацией. Мир Европы всегда нов. Создается впечатление, что европейцы всегда в поиске. Они рискуют, созидают, обжигаются. После распада античных государств и империй. После полу тысячелетия смутных времен Европа начинает грандиозный проект по восстановлению траченных знаний. Строятся и восстанавливаются города, создается сеть монастырей, этаких "резервуаров знания" - средневековых think tank,ов. Организуются никальные учебные заведения, названные ниверситетами. Реализуются идеи первых коллективных предприятий. И, наконец, осуществляется древняя мечта об освобожденном человеческом труде. В мир приходят машины. Каждый этап модернизации требует изменения образа жизни, и как следствия - качества жизни. Чума XIV века, практически ничтожив городское население, отбросило Европу более чем на сто лет назад. И потребовалось принципиально изменить, модернизировать городской быт. В XVI веке Мальтийский орден ионитов-врачевателей строит первый город - Ла Валетту - с плановой канализацией, промывающейся морской водой. И новая попытка на пути к индустриальному обществу...

Постоянное обновление, новшества и нововведения, понимание, что решение большинства проблем мира возможно лишь в непрерывном развитии... Эти принципы инновационного общества позволили Европе завоевать - не только и столько армиями, идеями и образами жизни - и переустроить весь мир. Опыт и принципы европейской модернизации никальны. А для реализующейся модернизации России могут стать основой, отправной точкой социального проектирования.


Николай Ютанов


ЛЕКСЕЙ КУДРИН

МИНИСТР ФИНАНСОВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО


Книга, которую предстоит изучить читателю, не вполне обычна. Стоит взглянуть на оглавление, как сразу возникает вопрос: о чем же она? Одни разделы явно посвящены европейской истории. Другие - повествующие о недавних событиях в странах Центральной и Восточной Европы - носят, скорее, экономи-ческо-политологический характер. Первая глава - из разряда социологических исследований. Обычно все это бывает разделено: мы, экономисты, интересуемся текущими событиями; историки рисуют картину прошлого; социологи смотрят, как развивается общество в целом.

Однако, на мой взгляд, подход, который предложили Д. Травин и О. Маргания, вполне оправдан. Буквально с того самого момента, как в России стала формироваться рыночная экономика, не затухает дискуссия: правильно ли мы осуществляем преобразования? Чего в этих преобразованиях больше: ошибок, вызванных незнанием закономерностей общественного развития, или же тех шагов, которые оказались абсолютно необходимы?

Как только были поставлены эти вопросы, взгляды исследователей обратились к зарубежному опыту. Ученые попытались выяснить, каким же образом за рубежом решались проблемы, схожие с нашими, российскими. На эту тему появилось немало статей и даже книг, которые мне приходилось изучать, занимаясь реформированием российской финансовой системы. Переводились работы зарубежных авторов, в том числе и научные труды самих ведущих реформаторов. Однако, насколько мне известно, не было у нас еще исследования, обобщающего опыт сразу целого ряда европейских государств, причем не только тех, с которыми мы привыкли себя сравнивать - Польша, Венгрия, Чехия,- но и стран, на первый взгляд совершенно не похожих на Россию. Нам кажется порой, что такие развитые экономики, как французская, германская, австрийская, всегда отличались особой прочностью. Но, оказывается, и они страдали от гиперинфляции и спада производства, от низкого качества труда и бюрократической зарегулированности.

Прочитав книгу "Европейская модернизация", можно знать, например, о том, как решались проблемы обесценения денег после Великой французской революции и как решались сходные проблемы, возникшие в Германии, Австрии, Венгрии и Польше после Первой мировой войны, в Югославии и Хорватии - после распада единого государства. На таком богатом историко-экономическом фоне совершенно по-новому начинают восприниматься проблемы нашей финансовой нестабильности минувшего десятилетия. Становится отчетливо видно, как похожи многие российские проблемы на проблемы, стоявшие ранее перед другими европейскими странами. Становится видно и то, в чем же состоит реальная культурно-экономическая специфика отдельных стран. В том числе и нашей.

Я привел лишь один пример, близкий мне как специалисту в области финансов. Но можно привести еще много примеров такого же рода. Травин и Маргания сумели найти сходные моменты в экономической истории самых разных стран. Для этого им пришлось обработать огромный массив материалов. И как мне кажется, результат получился неплохой. Книга наверняка вызовет новые дискуссии. Какие-то выводы ченые поддержат, какие-то, возможно, опровергнут. Однако в любом случае останется главное - российский читатель получил с появлением этой книги очень интересный материал для размышлений и анализа.


. Л. Кудрин,

министр финансов РФ


ПРЕДИСЛОВИЕ


Эта книга имеет сравнительно долгую историю. Восходит она к 1992 г., т.е. к тому моменту, когда Егор Гайдар начал осуществлять экономические преобразования в России. же тогда авторы заинтересовались некоторыми взбудоражившими общество проблемами, начали их анализировать и не спокоились до тех пор, пока не выложили перед читателем это исследование.

В момент перехода общество столкнулось с серьезными трудностями, и многое из того, что еще недавно казалось совершенно очевидным, вдруг перестало быть таковым. Люди, надеявшиеся, что Россия как по мановению волшебной палочки вдруг очутится в компании развитых, процветающих государств, испытали тяжелое потрясение. Это потрясение сформировало особый переходный менталитет, катастрофический и изоляционистский одновременно.

С самого начала реформ и вплоть до конца 90-х гг. в нашей стране были широко распространены представления об особом пути России, о том, что на этом пути она сталкивается с проблемами, которые никогда не стояли перед странами Запада. Трудности, испытываемые обществом в связи с переходом, списывались на субъективные ошибки реформаторов, на использование стандартных рекомендаций, предоставляемых международными финансовыми организациями. Считалось, что развитие станет нормальным лишь тогда, когда мы пойдем своим особым путем - в противном же случае Россию ждет неминуемая катастрофа.

Катастрофа, однако, нас миновала, хотя трансформационный спад и связанное с ним падение уровня жизни широких слоев населения были чрезвычайно болезненными. С 1 г. начался экономический рост, и люди, мечтающие об особом пути, стали попадаться значительно реже. Тем не менее, проблема осознания Россией самой себя, проблема понимания своего места в мировой истории осталась по-прежнему актуальной. Позитивные перемены сами по себе еще не являются доказательством того, что мы принадлежим к Европе и развиваемся по тем же законам, по каким развивалась она.

Проблема осталась, и в связи с этим за последнее время, как нам представляется, возрос интерес российских ченых к сравнительному анализу преобразований, происходящих в различных странах. Примером этого может служить появление таких двух весьма разных по проблематике и подходам, но в равной степени полезных исследований, как книга И. Стародубровской и В.Мау "Великие революции от Кромвеля до Путина" и коллективный трехтомный труд Института международных экономических и политических исследований РАН "Центрально-Восточная Европа во второй половине XX века".

Думается, в подобном ключе выдержана и предлагаемая нами книга. Она является попыткой сопоставить происходившее в России с тем, что имело место в ряде европейских стран, когда они находились на этапе перехода к современному обществу. По мнению авторов, только анализ конкретных фактов экономической, политической и социальной истории, никак не общие рассуждения о "душе России", "миссии России", "специфическом российском менталитете", "особом характере русского народа" и т.д. может помочь нам разобраться в том, чем же мы похожи на ведущие европейские страны, достигшие уже значительных спехов в своем развитии, чем отличаемся от них.

Хотя в этой книге нет раздела, непосредственно посвященного России, главной героиней исследования является именно наша страна. Сопоставление зарубежного опыта с хорошо известными нам отечественными событиями недавнего прошлого постоянно осуществляется на последующих страницах.

вторы сознательно пошли на подобное, не вполне обычное, построение книги. С одной стороны, не хотелось тратить место на подробное изложение нашей собственной истории последних десятилетий, поскольку, думается, она еще не стерлась из памяти современников. С другой же стороны, нам представлялось, что лучше понять логику преобразований, происходивших за рубежом, можно лишь тогда, когда читатель получает не отдельные отрывочные фактические данные и сопоставления, а всеобъемлющую картину происходивших

там событий.

В какой-то мере подобный подход сложняет чтение тому, кто хочет быстро получить готовые ответы на все интересующие его вопросы относительно российских реформ. Однако в целом, на наш взгляд, лишь последовательное прохождение европейской истории ХУШ-ХХ веков (рассматриваемой, естественно, под интересующим нас глом зрения) позволяет видеть общую картину перемен, происходящих в России, не только успехи или неудачи данного конкретного момента.

Есть, впрочем, в структуре данной книги и то, что облегчает чтение. Читатель, интересующийся опытом какой-то отдельной страны из числа тех, которые нами анализируются, вполне может делить внимание только соответствующей главе, не слишком опасаясь пропустить написанное ранее. Более того, первую главу, носящую в основном теоретический характер, вполне может опустить всякий, кто хочет побыстрее перейти к изучению конкретных фактов.

С особыми трудностями столкнулись авторы при наполнении книги конкретным содержанием, поскольку так и не далось однозначно определить, предназначена ли она для изучения "находящимися в теме" зкими специалистами или широким кругом образованных читателей. Поскольку проблемы, интересовавшие нас с самого начала (см. выше), были фактически поставлены российским обществом, хотелось, чтобы книга оказалась доступна всякому, кто, как и мы, задумывался над соотношением общего и особенного в ходе преобразований. Однако в то же время мы не могли, естественно, проигнорировать сложные вопросы, определяющие характер экономического развития, но не имеющие однозначного толкования в науке.

В большом количестве случаев (вопросы о роли государства в скорении экономического роста, о качестве экономического роста в предреволюционной Франции, о -причинах сравнительно медленного развития французской экономики в XIX веке, о влиянии инфляции на германское хозяйство после Первой мировой войны, о роли австрийского финансового капитала в торможении роста, о последствиях аграрных реформ в Восточной Европе, о соотношении шокотерапии и градуализма в польской и венгерской реформах конца XX столетия, о реальных механизмах функционирования югославской модели самоуправления, о плюсах и минусах чехословацкой приватизационной модели и т.д.) мы вынуждены были полностью погружаться в дискуссии, ведущиеся профессионалами. Иногда читатель может опустить некоторые тонкости изучаемых вопросов без щерба для понимания основной проблемы данной книги. Но в целом, думается, анализ большинства деталей для нас чрезвычайно важен.

Поэтому мы старались самые сложные проблемы излагать по возможности просто, жертвуя зачастую даже определенной спецификой научного языка и давая разъяснения, явно не требующиеся специально подготовленному читателю. Хотелось бы надеяться на определенную снисходительность как профессионалов, которым некоторые страницы этого пухлого тома, наверное, не слишком интересны, так и широкой аудитории, вынужденной по нашей вине порой забираться в "дремучие дебри научных дискуссий".

И еще один момент, проясняющий нашу позицию. Работая над книгой, повествующей об иных странах и иных эпохах, о десятилетиях перемен, наполненных интригующими событиями, мы не могли оставаться абсолютно хладнокровными сторонними наблюдателями. Личное погружение в эпоху, наверное, является неотъемлемым элементом такого рода исследования. Поэтому исторические герои, находившиеся в центре реформ, были для нас не просто марионетками, которых дергают за веревочки объективные законы экономического развития, живыми людьми, способными скорить или притормозить процессы перемен. Людьми, вызывающими симпатию или антипатию, сочувствие или отторжение.

В итоге книга пополнилась довольно-таки емкими политическими портретами некоторых реформаторов. Наверное, эти страницы вполне можно было бы опустить без щерба для понимания сути преобразований. Но, думается, намеренная сухость изложения живых и ярких событий имеет все же больше минусов, нежели плюсов.

Пару слов требуется сказать и о названии книги. Оно несколько словно.

вторы, бесспорно, понимают, насколько малую часть европейской модернизации они реально затрагивают.

Фактически в книге речь идет лишь о модернизации экономики, т.е. о становлении рыночного хозяйства, в котором рост ВВП может автоматически возобновляться, несмотря ни на какие прерывающие данный рост катаклизмы. Данные из политической и социальной истории привлекаются лишь в той мере, в какой это необходимо для понимания причин трансформации экономики. Следовательно, книга немногое может дать желающему изучить такие важнейшие для модернизации процессы, как становление гражданской культуры и демократии, формирование социальной, физической и психологической мобильности человека, развитие способности индивида к адаптации в новых, непривычных словиях и, наконец, общий рост рациональности в мотивах и поступках модернизированной личности. Тем не менее, на наш взгляд, невозможно понять эти процессы, не обратившись для начала к исследованию экономики.

Так же как невозможно было охватить в одной книге весь спектр проблем модернизации, невозможно было рассказать и историю всех европейских стран. Подбор стран - героев данной книги несколько словен. Чисто субъективно авторы выбрали именно те, исследование которых может дать больше информации для понимания российских реалий. Иначе говоря, были взяты три ведущие европейские державы того периода, когда модернизация лишь начиналась, и их анализ был доведен до логического конца, вне зависимости от того, происходили ли в исследуемом нами регионе интеграционные (как в Германии) или дезинтеграционные (как в Австро-Венгрии) процессы.

При подобном подходе мы были вынуждены, к сожалению, обойти целый ряд малых европейских стран (бесспорно, имеющих свои интересные особенности), также Великобританию и Италию, специфика исторического развития которых оставляет меньше возможностей для проведения аналогий с судьбой нашей страны. "За бортом" осталась и Испания, хотя ее история, напротив, очень интересна для всякого, кто хочет понять Россию. Однако судьба Испании очень тесно связана с государствами Латинской Америки, представляющими для понимания российских реформ особый интерес. Не исключено, что они окажутся героями будущего исследования.

Выбор для анализа одновременно большого числа стран неизбежно ограничивает возможности исследователя. Нельзя быть специалистом по всем вопросам, потому вольно или невольно приходится опираться на труды большого числа авторов, допуская при этом, что в них же могут содержаться некоторые искажения. Хотелось бы надеяться на то, что отдельные ошибки, которые наверняка проникли в данную книгу, не исказят все же в целом ту картину, которую мы нарисовали.

Завершая предисловие, хотелось бы отметить коллег, чья помощь в значительной степени помогла нашей работе.

Первые страницы исследования были написаны еще тогда, когда даже контуры будущей книги авторами не просматривались. Это произошло в 1993 г. благодаря тому, что один из нас имел счастливую возможность стажироваться в Стокгольмском институте исследования восточноевропейских экономик под руководством проф. Андерса Ослунда, входящего в число ведущих западных экономистов и советологов. Его дружеская поддержка и ценные советы вдохновили на проведение дальнейшей работы.

Второй этап исследования начался в 1998 г., когда журнал "Звезда" и лично главный редактор этого издания, известный петербургский историк и писатель Яков Гордин, проявили интерес к публикации весьма объемистых статей, содержащих анализ опыта экономических преобразований в различных зарубежных странах. С дивительным терпением и с неизменной благожелательностью "Звезда" публиковала тексты, носившие на первый взгляд несколько отвлеченный ха- рактер. Когда же накопилась известная критическая масса публикаций, стало ясно, что они должны быть обобщены под единой обложкой. Тогда-то и родилась идея этой книги.

Наряду со "Звездой" выдержки из будущей книги публиковал и петербургский еженедельник "Дело". Надо отдать должное смелости и широте взглядов главного редактора Сергея Чеснокова, не побоявшегося предоставить страницы своего издания для публикации материалов, вряд ли способных вызвать рост тиража и рассчитанных лишь на вдумчивого читателя. Для нас это было крайне важно, поскольку позволило предложить вниманию массовой аудитории некоторые наиболее интересные и актуальные факты, не дожидаясь окончания работы над всем исследованием.

Непосредственный контакт с аудиторией и столь важную для авторов обратную связь обеспечили ректор Европейского ниверситета в Санкт-Петербурге (ЕУПб) Борис Фирсов, декан факультета экономики ЕУПб Сергей Печерский, также декан факультета менеджмента Санкт-Петербургского государственного ниверситета (ПбГУ) Валерий Катькало. Благодаря их поддержке в 2-2003 гг. для петербургских студентов и аспирантов ЕУПб и ПбГУ были прочитаны специальные курсы, посвященные российским и зарубежным экономическим реформам.

Дмитрий Травин,

Отар Маргания

2004 г.


Глава 1

МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ


Русские старательно копируют французские нравы, только с опозданием лет на пятьдесят.

Стендаль


Не следует, конечно, слишком буквально воспринимать фразу, мельком брошенную Стендалем в романе "Красное и черное", однако некоторое художественное преувеличение, допущенное французским писателем, отражает все же суть важных процессов, происходящих в обществе. Взаимное влияние национальных культур приводит к тому, что различные страны заимствуют у соседей не только нравы, но и технические инновации, хозяйственные модели, политические режимы, социальные механизмы, культурные образцы и многое другое.

Франция самым непосредственным образом влияет на Россию, но не только на нее. В определенном смысле под французским влиянием находится вся Европа. Да и не одна лишь Европа. Степень воздействия, естественно, не будет одинаковой для бывших колоний, управлявшихся из Парижа, и для государств, на землю которых редко ступала нога француза. Но все же это воздействие имеет место. Со своей стороны на ту же Францию, да и на многие другие государства мира, влияет Россия. Можно привести множество примеров подобного влияния из области культуры (Толстой, Достоевский, Чайковский, Стравинский, Малевич, Станиславский, труппа

Дягилева и т.д.), но применительно к интересующей нас в первую очередь социально-экономической сфере следует выделить то огромное воздействие, которое оказала, в частности, на Францию советская модель социализма, причем вне зависимости от множества ее очевидных недостатков.

"С этого времени-(с 1918 г.- Авт.),- отмечал крупный французский историк Франсу Фюре,- советский феномен продолжал оказывать мощное гипнотическое воздействие на воображение народов, независимо от своего реального содержания. же в силу своего существования и своей длительности режим, порожденный Октябрем, приобретал мифический статус: его не наблюдают и не изучают - его любят или ненавидят..." [221, с. 104]. И далее читаем у Фюре: "...в конце войны по линии антизападных тенденций у Советского Союза больше нет конкурентов в Европе. Его пример предлагает готовое русло для жгучего недовольства региональных элит в бедных, колониальных или зависимых странах мира. Он дает сначала философию и стратегию освобождения, затем и материальные средства" [221, с. 412].

В прекрасной книге Ф. Фюре нарисована всеобъемлющая картина советского влияния, распространяющегося на Европу и весь мир, но нас в данном исследовании будет интересовать вектор, направленный в иную сторону. Нас интересуют те происходившие на Западе процессы, которые повлияли на развитие России, те механизмы формирования рыночной экономики, которые, будучи сначала опробованы во Франции, Германии и других государствах, были впоследствии применены у нас в стране.

вторы предлагаемого вниманию читателя исследования исходят из того, что культуры различных стран (в том числе и культуры социально-экономические) не отделены друг от друга некой "китайской стеной". Если в одной части света происходят изменения, и соседи - близкие и дальние - сочтут их интересными для себя, значит, в той или иной форме будет происходить процесс заимствования. Если в один прекрасный момент в "северо-западном глу Европы" (по образному выражению Талкотта Парсонса) началось движение, превращающее традиционное общество в современное1 (сноска 1), то импульс, заданный этим движением, будет передан и в другие регионы. Раньше или позже его должна будет воспринять Россия.


1 Характеристику этого "северо-западного гла" Т. Парсонс дал следующим образом: "Англия, Франция и Голландия, каждая своим путем, вышли на лидирующие позиции в системе держав XVII века... Эти три страны возглавили процесс модернизации на его ранней стадии" [148, с. 77].

Здесь и далее - примечания авторов.


Таким образом, анализируя процессы, происходившие ранее в Европе, мы косвенным образом анализируем и происходящее сейчас в России. Мы вполне можем понять самих себя, поглядев в европейское "зеркало". Более того, в определенном смысле мы даже лучше поймем самих себя, глядясь в это "зеркало", вместо того чтобы, не пользуясь отражением, по частям разглядывать доступные нашему оку части тела. Ведь так мы некоторые части не сможем видеть вообще, тогда как другие предстанут под весьма своеобразным глом зрения. А самое главное, для нас останется абсолютно недоступной картина в целом.

Таково принципиальное методологическое положение, на котором построена данная работа. Если исходить из противоположных посылок, то все нижесказанное окажется, наверное, не более чем сборником забавных, но даже не поучительных, историй, имеющих весьма сомнительное отношение к жизни нашей страны.

Конечно, авторы отдают себе отчет в том, что кривое зеркало может искажать образ. В этом плане крайне важно изучать те обязательно существующие в истории каждой страны моменты, которые являются исключительно продуктом специфики ее развития, а потому не носят всеобщего характера. И тем не менее, скорее всего, данные частности не могут повлиять в целом на важность сравнительного подхода в исследованиях.

Говоря об общем и особенном в развитии Европы и России, мы должны иметь в виду, что между тем моментом, когда в одной стране был дан некий толчок, и моментом, когда он был воспринят в другой, неизбежно проходит некоторый период времени (Стендаль, кстати, оказался близок к истине, говоря о пятидесяти годах, хотя мог полагаться скорее на интуицию, чем на анализ фактов). Поэтому существует определенное запаздывание, своеобразная "игра в догонялки". Развитие происходит неравномерно, а, следовательно, одни страны как бы пытаются догнать другие, хотя общества, предпочитающие акцентировать внимание на своей самобытности, не всегда отдают себе отчет в том, что следуют за лидером.

Все то, о чем шла речь выше, сводится к категории "модернизация". Для того чтобы было проще двигаться дальше в нашем исследовании, необходимо определиться с тем, как мы ее понимаем.


ЗАПАД ЕСТЬ ЗАПАД,

ВОСТОК ЕСТЬ ВОСТОК?

Не все занимающиеся данной проблемой исследователи едины в своем понимании того, что представляет собой модернизация, потому для начала приведем содержащееся в энциклопедии определение, с которым трудно не согласиться. "Модернизация - это современный термин, используемый для характеристики давно же идущего в мире процесса - процесса социальных изменений, посредством которых менее развитые общества приобретают характеристики, отличающие большинство развитых обществ" [426, с. 386]. Приведенное выше определение дает нам лишь самое общее представление о сути модернизации, которое в дальнейшем будет точняться. Сейчас же мы попробуем нарисовать картину модернизации лишь самыми крупными штрихами.

Что такое "менее развитые общества"? Что представляют собой в отличие от них общества развитые? Автор приведенного выше "энциклопедического" определения, Даниэль Лернер в одной из своих монографий дал более образную и в то же время обстоятельную картину отличия современного общества от традиционного. "Там, где традиционный человек,- заметил Д. Лернер,- отвергает всякие инновации, говоря: "Так быть не может", представитель современного Запада, скорее, спросит: "А не сделать ли это?" - и проложит новый путь без лишней суеты". Иначе говоря, человек в современном обществе - это "то, чем он может стать, общество - это то, что предоставляет ему для этого соответствующие возможности" [425, с. 48-49].

Два различных типа общества характеризуются совершенно различной мотивацией деятельности. В традиционном - человек не может сотворить ничего принципиально нового. И не просто потому, что это трудно с технической, если можно так выразиться, точки зрения. Трудности созидания не главное. Гораздо важнее то, что ему даже не свойственно мышление, предрасполагающее к созиданию. Он просто видит мир абсолютно неподвижным. Так же как дальтоник не различает цвета, человек традиционного общества по самой природе своей не различает развития.

Модернизированная личность, напротив, плохо понимает, каким образом можно жить без развития. "В том, что известно, пользы нет, одно неведомое нужно",- заметил мельком гетевский Фауст, рожденный поэтом как раз тогда, когда Германия находилась на старте своей модернизации. Но это, казалось бы, случайное замечание фактически определяет всю философию современности. Человек теперь постоянно стремится добиваться каких-то новых целей, преобразуя себя и общество. Не столь важно даже, какие это цели - материальные или духовные, карьерные или творческие, технические или гуманитарные. Важно то, что они есть.

В той мере, в какой изменился человек, изменяется в эпоху модернизации и общество. Д. Лернер сделал общий набросок картины жизни, протекающей в этом обществе. Оно является промышленным (Лернер писал еще до того, как получила распространение теория постиндустриального общества) и рбанизированным, характеризуется высокой степенью грамотности населения. А самое главное, оно представляет собой так называемое общество частия.

Традиционное общество разделяет людей на отдельные группы и общины, члены которых связаны между собой помимо всего прочего зами кровного родства. Между собой эти общины не имеют прочных, стабильных связей. Они изолированы друг от друга, также от центра, если таковой вообще существует. Соответственно решения, принимаемые в одной общине, практически не влияют на жизнь других групп населения.

Современное же общество, являющееся обществом частия, отличается от традиционного тем, что функционирует посредством консенсуса. Отдельные индивиды в нем принимают персональные решения по вопросам, которые являются в то же время и вопросами общественной значимости. Поэтому они должны часто вступать в столкновение с другими индивидами и группами. Следовательно, общество, для того чтобы иметь возможность существовать, должно в той или иной форме обеспечивать консенсус. Этот консенсус может обеспечиваться довольно трудным путем, включая и жесткие столкновения. Но как бы ни конфликтовали между собой люди, сам факт существования общества говорит о наличии некоего консенсуса.

В обществе участия большинство людей вступают в контакт c другими людьми, поскольку оканчивают школу, читают газеты, получают зарплату на работе и потом тратят заработанные деньги, покупая на открытом рынке нужные для жизни товары. Наконец, люди в обществе частия голосуют на выборах (где соревнуются между собой различные кандидаты) и выражают свое мнение по многим вопросам, не имеющим непосредственного отношения к тем делам, которыми они заняты повседневно. Но характерно, что демократическая система выборов не является таким ж принципиальным показателем наличия общества участия. Она появляется на сравнительно поздней стадии его развития, как некий завершающий данную систему институт [425, с. 50-51, 64].

На этом мы пока завершим нашу первоначальную характеристику того, что представляет собой модернизация и чем отличается традиционное общество от современного. Более глубокое изучение данного вопроса предполагает проведение сравнительного анализа различных обществ, чем мы и займемся в дальнейшем.

Чтобы провести подобный анализ, окунемся непосредственно в европейский мир, представляющий собой самый лучший полигон для исследования1 (сноска). Это чрезвычайно точно выразил еще Д. Лэндес: "Европа дает для анализа прекрасные возможности, поскольку характеризуется контрастом между Британией, в которой произошли самопроизвольные изменения, и ответом, ими порожденным. Если верно, что история - это лаборатория социальных наук, то экономическая эволюция Европы предоставляет нам замечательный материал для экспериментирования" [417, с. 39].

В ходе исследования модернизации постоянно обнаруживается много общего в том, как решались близкие по духу и сути проблемы осуществления преобразований в разных государствах Европы и мира в различные эпохи. Несмотря на то что между странами, так же как, впрочем, и внутри отдельных стран, существуют серьезные культурные отличия, накладывающие свой отпечаток на ход процесса преобразований, оказывается вполне возможно выделить общие моменты и общие этапы реформирования, одинаково актуальные если не для всех, то, по крайней мере, для очень многих из тех, кому приходится двигаться по сложному пути от традиционного общества к современному.


1 (сноска) Хотя анализ модернизации в странах Латинской Америки не входит в задачу данного исследования, можем порекомендовать читателю тесно связанные с данной книгой статьи [192, с. 193].


"При взгляде на историю конкретной страны мы больше всего интересуемся тем, как подобная ситуация была разрешена в прошлом",- отмечал А. Ослунд [262, с. 24]. Этот автор дал широкую панораму тех исторических аналогий (по преимуществу европейских), изучение которых представляет серьезный интерес для стран, осуществляющих реформы в посткоммунистический период своего развития.

Во-первых, А. Ослунд отмечал, что события рубежа 80-90-х гг. XX столетия имеют много общего с событиями европейских революций 1848 г., поскольку коммунистическое общество по многим своим чертам напоминает феодальное.

Во-вторых, есть аналогия между тем, что происходит сегодня в Восточной Европе, включая страны бывшего Р, и длительными силиями, предпринимавшимися в области макроэкономической стабилизации в различных государствах Латинской Америки (в основном на протяжении 60-80-х гг.).

В-третьих, значительный интерес сегодня представляет то, каким образом далось обеспечить восстановление финансовых систем в Центральной и Восточной Европе после Первой мировой войны. По мнению А. Ослунда, особенно стоит обратить внимание на опыт распада империи Габсбургов, поскольку впоследствии Советский Союз после своего распада столкнулся со многими проблемами, близкими к тем, которые некогда были у Австрии, Венгрии, Чехословакии, Польши.

В-четвертых, стоит обратить пристальное внимание и на то, каким образом произошло восстановление Германии после Второй мировой войны, поскольку нацистский режим представлял собой фактически не что иное, как разновидность командной экономики. Выход из оставленного после Гитлера экономического хаоса осуществлялся посредством либерализации хозяйства (подробнее см.: [262, с. 24-28]).

Собственно говоря, на предположении о родстве социально-экономических и политических преобразований, осуществленных в разное время в разных местах земли, построена вся наша книга. В ней постоянно проводятся сопоставления, во-первых, судеб отдельных интересующих нас "героев" западного мира, во-вторых, всех проанализированных в книге стран, с одной стороны, и России - с другой.

Выясняется, что есть много общего в механизмах функционирования государства, в том, как оно ослабевает, разрушается и открывает тем самым дорогу для осуществления перемен в самых широких областях экономической и социальной жизни. Много общего есть в том, как исторически шла борьба за формирование четких прав собственности, позволяющих функционировать рыночной системе. Много общего существует и в механизме функционирования кредитно-денежной системы, в том, как порождаются высокие и разрушительные инфляции, парализующие хозяйственную жизнь страны.

Конечно, отдельные страны в своем историческом развитии не могут быть точной копией друг друга. В том числе имеются важные различия и в прохождении пути от традиционного общества к современному. Далеко не все из того, что случается на данном пути у одних стран, будет повторяться у других.

Хотя анализ радикальных политических трансформаций как таковых выходит за пределы нашего исследования, интересно будет заметить в данной связи, что столь распространенная (особенно в левых политических кругах) точка зрения о революциях как неких локомотивах истории, или, точнее, о неизбежности социальных революций при прохождении обществом определенной стадии развития, по всей видимости, не соответствует действительности. В одних исторических словиях социальные революции действительно имеют место, причем принимают свою классическую форму. В других же случаях перемены в обществе происходят без столь существенных потрясений, или, по крайней мере, революции не приобретают столь значительного размаха, как это было во Франции, Китае, Мексике или в России.

Подробный анализ революций был осуществлен Ш. Эй-зенштадтом, который пришел к выводу, что "хотя человеческим обществам свойственны социальные конфликты, инакомыслие, восстания, изменения и преобразования, однако специфическое объединение элементов, создающее образ подлинной революции, не является единственным естественным путем "настоящих" перемен - ив традиционных, и в современных ситуациях. Скорее, это лишь один из возможных путей". Или, как называет их Ш. Эйзенштадт в другом месте,- это мутации [244, с. 53, 386]. Для того чтобы определить, почему где-то возникают революции, где-то не возникают, данный автор предлагает выявить некую комбинацию между, са одной стороны, структурными и культурными особенностями обществ, в которых произошли революции Нового времени, с другой - специфическими историческими словиями реализации потенциала революций и осуществления сопутствующих им преобразований.

Таким образом, получается, что различные общества в обязательном порядке переходят от традиционного состояния к современному, в обязательном порядке приобретая определенный "набор" современных качеств. Однако они могут это делать быстрее или медленнее, мягче или жестче, са большими издержками или меньшими. Порой формы перехода у двух соседей совсем не похожи друг на друга. Но, тем не менее, этот переход обязательно должен иметь место.

Теперь вернемся к разговору о модернизации как таковой. Несмотря на очевидность многочисленных аналогий, несмотря на то, что различные страны шли к современности бок о бок, перенимая опыт соседей, в реальной исторической практике термин "модернизация" долгое время не использовался. Хотя модернизационный процесс же шел довольно быстрыми темпами, у человечества просто не сформировалось еще представление о единстве этого процесса.

Первые европейские страны - Голландия, Англия - стали модернизироваться еще в XVII веке. Однако ни в тот момент, ни позднее, когда модернизационный процесс захватил их соседей - Францию, многочисленные германские государства во главе с Пруссией и Австро-Венгрию, представлявшую конгломерат отдельных территорий, населенных самыми разными народами,- представления о каких-то общих закономерностях или даже тенденциях, характерных для любого общества, двигающегося от традиции к современности, еще не возникало.

Подобное состояние дел не должно дивлять. Общество просто не испытывало потребности понять, что же такое модернизация. На это, как представляется, было две основных причины. Во-первых, не сформировались еще четкие образцы, на которые могли бы ориентироваться те страны, в которых начинались перемены. Во-вторых, в каждом из модернизирующихся государств были сильны представления об его уникальности, неповторимости и даже превосходстве над соседями. Поэтому на данном этапе развития общества научные исследования в модернизирующихся странах шли преимущественно по пути изучения отдельных прогрессивных черт, имеющихся в других государствах, как современных им, так и известных из прошлого.

Весьма характерным в этом плане является знаменитый труд Шарля Луи де Монтескье "О духе законов", опубликованный в 1748 г., т.е. именно в то время, когда Франция всерьез начинала задумываться об осуществлении радикальныха преобразований. Монтескье тщательно собрал со всего мира отдельные крупицы прогрессивных идей и начинаний. В числе взятых им для изучения объектов - и античные государства, и Китай, и арабский мир, и современная ему Англия. В числе поднимаемых проблем - и политическое устройство, и налогообложение, и народные обычаи. Из всего им собранного, как из отдельных кирпичиков, Монтескье стремился сформировать картину некоего целесообразного общественного стройства.

Иной подход использовался несколько позднее в странах, оказавшихся в колониальной зависимости. Они тоже начали движение в сторону современного общества, но оно проходило под определяющим воздействием метрополии и ее культуры. Поэтому здесь постепенно формировалось представление о том, что осуществление прогрессивных преобразований, с помощью которых можно преодолеть экономическую отсталость и консервативную традиционную культуру, связано исключительно с заимствованием тех черт, которые определяют фундаментальные основы жизни метрополии.

Так вышли на свет первые понятия, ставшие прообразом позднее появившейся категории "модернизация": "англизация" для Индии, "галлизация" для Индокитая и т.п. Впоследствии сформировался более общий термин, используемый всеми обществами, которым приходилось преодолевать свою отсталость, ориентируясь на достижения, имевшиеся в странах Запада: "вестернизация". Этот термин мог использоваться как применительно к странам, находившимся в колониальной зависимости, так и применительно к тем, которые формально оставались свободными, но испытывали серьезные социально-экономические проблемы, связанные с отсталостью (Япония, Китай, Турция).

Однако со временем выяснилось, что вестернизаторские представления о развитии общества в целом оказываются столь же неудовлетворительными, как и предшествовавшие им взгляды, отрицавшие наличие единых для всего человечества тенденций прогресса. Связано это было в основном с двумя моментами.

Во-первых, с тем, что путь в западный мир оказался значительно более сложным и тернистым, чем представлялось ранее.

Если одни общества спешно проходили через трудные испытания и достигали высоких темпов экономического роста, формировали демократические политические системы, то другие - становились жертвами фундаменталистских переворотов и оказывались в полосе длительного экономического застоя.

Таким сравнительно спешным примерам осуществления преобразований, как преобразования в Японии, Корее или Турции, долгое время противостояли весьма печальные случаи неудачных реформ. Среди них - Иран, где на смену осуществлявшейся шахом "белой революции" пришел фундаментализм; Аргентина, которая десятилетия не могла выбраться из плена инфляции и сменяющих друг друга диктатур; или Россия, сформировавшая административную экономику на основе жесткого социально-политического тоталитаризма. Во-вторых, выяснилось, что вестернизация в прямом смысле этого слова все же не осуществляется даже в наиболее спешно развивающихся странах. Их быстрое развитие происходит таким образом, что в современные структуры, возникающие благодаря осуществлению серии преобразований, проникают элементы традиционных начал, характерных именно для данного общества.

В частности, можно отметить, что быстрое экономическое развитие Японии и так называемых "восточноазиатских тигров" (Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг) стало следствием не только заимствований из западной экономической культуры, но и использования определенных специфических форм организации труда, не характерных для других регионов мира. А развитие Турции, которая считает себя сегодня светской, европейской страной и даже желает вступить в Евросоюз, может, как выяснилось, осуществляться и в те промежутки времени, когда у власти находятся исламисты, изыскивающие возможность интегрировать рыночную экономику с нормами шариата1.


1 Наверное, впервые то, что традиционные элементы, содержащиеся в меняющемся обществе, могут скорять или, напротив, замедлять модернизацию, было показано М.Леви [427].


Если мы обратимся к истории и внимательно посмотрим, каким же образом сам Запад стал Западом, то обнаружим много весьма неоднозначных моментов. Консервативные повороты, тоталитарные режимы, высокие темпы инфляции, антилиберальные настроения широких слоев населения - все это в изобилии присутствовало в истории таких государств, как Франция, Германия, Австро-Венгрия. Позднее через соответствующие трудности прошли государства Латинской Америки и Восточной Европы.

На каком-то этапе своего развития каждая из этих стран казалась многим современникам весьма специфичной и абсолютно нереформируемой. И при всем этом, когда реформы реально начались, каждая из стран показала, что она не просто копирует опыт соседа, но вносит в ход развития некий свой собственный элемент. У одних развитие строилось на протестантской трудовой этике, у других - на католической, недавно казавшейся еще совершенно непригодной для модернизации. У одних политическая демократия сравнительно плавно двигалась вслед за хозяйственной трансформацией, у других быстрый экономический рост шел "под прикрытием" авторитаризма. У одних модернизация надолго прерывалась из-за неготовности общества к переходу, у других данный переход все время шел сравнительно успешно.

Представление о Западе как некоем едином целом, находящемся к западу от российской границы (а еще недавно считалось - к западу от берлинской стены), сформировалось сравнительно поздно.

Когда-то европейцы считали, что Англия - это оплот стабильности и прогресса, тогда как Франция - прибежище страшных якобинцев. Затем либеральный Запад стал отождествляться с Англией, Францией и США, тогда как Германия, Австро-Венгрия, Италия, Испания рассматривались в качестве опасного источника агрессии и нестабильности. В недавнее время право считаться "империей зла" было оставлено лишь за Советским Союзом, хотя настороженность у Запада сохранялась и по отношению к Китаю. А в наши дни все более отчетливо формируется представление о том, что мир един - от Японии до Тихоокеанского побережья США и есть лишь отдель ные тоталитарные режимы, которые служат источником напряженности (режимы Милошевича, Саддама, муллы Омара, Каддафи, Кастро, Ким Чен Ира и др.) до тех пор, пока не падут.

Словом, проблемы, возникающие в ходе модернизации,- это никак не монополия незападного мира. Есть как более гладкие, так и менее гладкие примеры перехода к современности в самых разных частях света. И. Стародубровская и В. Мау, обобщая проблемы, с которыми сталкиваются самые отдельные страны на пути модернизации, выделили даже три объективно существующих "кризиса экономического роста": кризис ранней модернизации, кризис зрелого индустриального общества и кризис ранней постмодернизации [180, с. 59]. Франции и Германии проходить через них было не легче, чем, скажем, Ирану или Аргентине.

По мере того как представления о сложности процессов, преобразующих мир, начали все более активно проникать в сознание людей, старый, прямолинейный термин "вестернизация" стал заменяться более гибким: "модернизация". Хронологически, по оценке Ш. Эйзенштадта, это произошло после Второй мировой войны.

С конца 40-х гг. в связи с началом распада колониальной системы и появлением ряда новых независимых государств начал возрастать интерес ченых и политиков к тому, что можно назвать именно модернизацией. Появились классические работы Парсонса (социологический аспект модернизации), Алмонда и Истона (политологический аспект), также связанные с проблемой развития посткейнсианские экономические исследования и специальные исследования в области эконометрики [336, с. 3-4, 11-12]. В той мере, в какой происходило развитие "третьего мира", демонстрировавшего внешним наблюдателям, что традиционные вестернизаторские подходы оказываются неадекватны, значение категории "модернизация" все больше и больше величивалось.

Модернизация предполагает, что существуют некие общие для всего мира тенденции, закономерности, благодаря которым традиционные общества превращаются в современные, но это сложное движение к современности ни в коем случае не есть примитивное превращение Востока в Запад.

Во-первых, надо учитывать, что некоторые важные элементы культуры стран Запада в ходе модернизации могут быть приняты, тогда как другие - отторгнуты. Если масштабы этого отторжения не превышают некоего критического ровня, за которым существование модернизированного общества как системы оказывается невозможно, то появляется очередное государство, обладающее основными признаками принадлежности к современности, но в то же время сохраняющее и свою национальную специфику. Впоследствии эта специфика вполне может быть легитимизирована модернизированным сознанием и станет считаться же не признаком отсталости, одним из возможных признаков современности.

Например, следует отметить, что в различных странах Запада существуют различные политические модели (конституционные монархии, президентские и парламентские республики), различные механизмы проведения парламентских выборов (мажоритарные, пропорциональные, смешанные) и различные подходы к обеспечению государственного единства (унитарные государства и федерации). Кроме того, практически в каждой стране сохраняется какой-то символический культурный пласт, берущий начало в прошлом и практически очень слабо связанный с современностью (приверженность монархии в Англии, бравирование революционной традицией во Франции, подчеркивание религиозности в Польше, апеллирование к античной демократии в Греции и т.д.). Но подобные различия, ходящие, как правило, корнями в национальную историю, не считаются с точки зрения модернизированности общества принципиальными. Признается, что существование развитой гражданской культуры возможно в различных формах, хотя в прошлом многие англичане или французы полагали, будто лишь та модель, которая складывается у них в стране, является единственно возможной.

"Если бросить взгляд назад, на Британию, которая была, очевидно, первой модернизированной страной в мире,- отмечал Ш. Эйзенштадт,- то можно подчеркнуть важность сохранения различных традиционных элементов в социальной и символической сферах. Более того, конкретные примеры структурной дифференциации, которые имели место в боль шинстве европейских стран, демонстрируют нам огромное разнообразие путей, посредством которых традиционные элементы и ориентации инкорпорируются в сложные современные системы, также путей, посредством которых различные функции срастаются внутри отдельных коллективов и организаций" [336, с. 29].

Во-вторых, надо учитывать и то, что в ходе модернизации конкретные словия той или иной страны могут определить временный (в том числе и весьма длительный) откат преобразований. Это происходит тогда, когда число отторгаемых элементов западной культуры начнет превышать определенный допустимый критический ровень. Данный откат означает, что обществу пока еще не далось решить некоторые важные проблемы, поставленные в ходе модернизации, и это решение переносится на будущий период времени. Но даже в подобной сложной ситуации процесс модернизации, как правило, не останавливается полностью.

Например, установление тоталитарных режимов в нацистской Германии, фашистской Италии или коммунистической России после того, как каждая из этих стран же проделала большой путь в направлении модернизации, стало серьезным препятствием для превращения германского, итальянского и российского обществ в общества современные. Но прошло некоторое время, и каждая из этих стран смогла возобновить свое движение к современности. Более того, даже в эпоху отката, когда, скажем, формирование гражданского общества полностью застопорилось, модернизация (пусть в искаженном виде) продолжала идти. Некоторые структурные сдвиги в экономике, также миграционные процессы, приводящие к крупнению городов, должны были бы иметь место в Германии, Италии и России при любом конкретно-историческом повороте событий.

В-третьих, надо учитывать и то, что преодоление стоящих на пути модернизации препятствий может осуществляться не прямолинейной, лобовой атакой на отсталость, с помощью своеобразного "обходного маневра". Определенные элементы традиционного общества способны интегрироваться в современную, заимствованную с Запада культуру и даже будут при этом содействовать развитию. Если данный "обходной маневр" мело проведен, модернизационного отката может вообще не быть (либо он окажется сравнительно краткосрочным и несущественным). Правда, следует учитывать, что интеграция традиционного и современного в конечном счете, как правило, оказывается неустойчивой и через некоторое время ставит новые проблемы для развития общества.

Например, традиционная японская общинная культура явно способствовала росту эффективности производства в тот период, когда страна восходящего солнца демонстрировала экономическое чудо. Многие характерные для Запада проблемы, связанные с дисциплиной труда, лояльностью работника своей фирме, взаимоотношениями между капиталистами и трудящимися, стояли в Японии значительно менее остро. Правда, к началу 90-х гг. Япония вошла в глубокий экономический кризис, и этот поворот в значительной мере был связан с проблемой состыковки традиционного и современного.

Подобного же рода проблема будет стоять и перед обществами мусульманского мира, обходящими сегодня религиозный запрет на предоставление ссуд (риба) с помощью системы так называемых исламских банков, где кредитор не берет процент, частвует наряду с заемщиком в прибылях. На данной основе кредитная система, по-видимому, развиваться может. Но сможет ли исламская экономика с таким багажом интегрироваться в мировую? А ведь рано или поздно это будет необходимо сделать.

Думается, что теория модернизации гораздо лучше отражает реалии нашего мира, нежели теория вестернизации. Нельзя абсолютизировать известное образное высказывание Редьярда Киплинга, что Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись. Но не стоит в то же время и полностью отрицать предположение английского поэта, знавшего некоторые тонкости неевропейских культур. Восток не может просто вдруг взять и превратиться в Запад. В определенном смысле он, даже энергично модернизируясь, будет оставаться Востоком.

Определить точно, в какой мере некий словный "Запад" проникает в некий словный "Восток", довольно сложно. По поводу того, что конкретно может заимствоваться одними обществами у других, что не может, существует весьма широкий спектр мнений. В зависимости от взглядов конкретного автора на содержание процесса заимствований может меняться и представление о том, что же следует считать модернизацией.

Например, Талкотт Парсонс, ставший же классиком теории модернизации, является в данном вопросе сторонником предельно расширительного подхода. Для него всемирное распространение обществ современного типа является очевидным фактом, не нуждающимся в особых доказательствах. Доказывать, что возможен какой-то иной путь развития, с точки зрения Т. Парсонса, предстоит, скорее, тем, кто не убежден во всемирном значении модернизации.

"Движение к модернизации,- отмечал он,- охватило сегодня весь мир. В частности, элиты большинства немодернизированных обществ воспринимают важнейшие ценности современности, в основном ценности, касающиеся экономического развития, образования, политической независимости и некоторых форм "демократии". Хотя институциализация этих ценностей остается и еще долгое время будет оставаться неравномерной и чреватой конфликтами, стремление к модернизации в незападном мире, вероятнее всего, не прервется... Бремя доказательства лежит на тех, кто утверждает, что в течение следующих двух веков в той или иной части мира произойдет формирование какого-то явно несовременного типа общества, хотя вариации внутри современного типа общества, скорее всего, окажутся многообразными... Можно предположить, что в следующие сто с лишним лет будет продолжаться процесс оформления того типа общества, которое мы называем "современным"" [148, с. 182, 189].

Иначе говоря, если использовать образное сравнение, которое применил другой автор в отношении индустриализации, являющейся составной частью процесса перехода к современности, мир, начавший модернизироваться, напоминает собой библейскую Еву, сорвавшую плод с древа познания добра и зла. После этого мир же никогда не сможет стать тем же, каким был ранее [417, с. 12]. Теперь ему остается

лишь двигаться все дальше и дальше по пути осуществления преобразований, охватывая новые регионы и все больше проникаясь духом современности.

Стоит еще раз обратиться к гётевскому "Фаусту", являющемуся во многом показательным произведением для всей европейской культуры эпохи модернизации. Невозможно остановить мгновение, невозможно сказать, что оно поистине прекрасно. Хочется достигать большего. Хочется ломать стоявшиеся границы. Хочется выходить за любые заранее становленные рамки.

Сразу заметим, что подход Т. Парсонса представляется нам достаточно обоснованным. Однако другие авторы смотрят на современность под несколько иным глом зрения. Скажем, существуют крайние, "экстремистские" подходы, которые практически вообще отрицают единство мира и строятся на предположении о том, что теория модернизации была опровергнута активным леворадикальным напором чутких к "страданиям стран и народов" социологов еще в середине 60-х гг. [205, с. 41-47].

Другие исследователи пытаются, скорее, отделить "зерна" от "плевел". Так, например, один из наиболее известных сторонников подхода, настаивающего на самобытности отдельных цивилизаций, Самюэль Хантингтон, проводя вполне ортодоксальную ныне мысль о том, что "какие бы преграды на пути модернизации ни ставили незападные общества, они бледнеют на фоне тех преград, которые воздвигаются перед вестернизацией" [, с. 112], расставляет в то же время некоторые акценты со свойственной этому автору спецификой.

Похоже, что для него модернизация - это все то, что связано с технологиями и экономическим ростом, но не с политическими структурами и культурными традициями. Соответственно признание модернизации и отрицание вестернизации в данной трактовке означает, что принятие рыночной экономики и технических новшеств будет в модернизирующихся странах сочетаться, скорее всего, с авторитарными режимами или фундаментализмом. "Правоверные мусульмане могут развивать науку, эффективно работать на фабриках или использовать сложные виды вооружений,- отмечал С. Хантин- гтон. - Модернизация не требует какой-либо одной политической идеологии или ряда институтов: выборы, национальные границы, гражданские организации и другие атрибты западной жизни не являются необходимыми для экономического роста" [, с. ].

Нам думается, что этот вывод все же недостаточно обоснован. Общество представляет собой более сложное явление, чем вытекает из модели С. Хантингтона. В нем не может длительное время сочетаться несочетаемое, потому модернизация неизбежно проникает за пределы чисто экономической сферы. Поэтому мы должны в нашем исследовании модернизации продвинуться несколько дальше определения, данного в начале главы лишь в самом общем виде.


ЧТО ЗНАЧИТ "БЫТЬ СОВРЕМЕННЫМ"?

Какое же общество может считаться современным, модернизированным? Конечно, мы не может провести четкую границу, по одну сторону которой находятся общества традиционные, т.е. те, которым еще предстоит пройти путь к современности, по другую - модернизированные, значит, глядящие на весь остальной мир с высоты своей "вековой мудрости". Граница на самом деле очень расплывчата.

С одной стороны, среди обществ, еще находящихся в процессе трансформации, есть те, которые же очень быстро прогрессируют. Например, Польша, как только рухнул Восточный блок и появилась возможность осуществлять реформы, столь быстро двинулась на сближение с Европой, что мир заговорил о "польском экономическом чуде". Интенсивно сближаются с Европой и такие страны, как Чехия, Словения, Словакия и Венгрия. Приближаются к ним Хорватия, Румыния, Болгария, хотя экономический прогресс там не столь заметен. Понятно, что модернизация Восточной Европы - это не совсем то же самое, что модернизация, скажем, Центральной Африки.

С другой стороны, среди обществ, считающихся же модернизированными, ровень экономического и политического развития может быть весьма различен. Например, прогресс США в первой половине XX века был столь значителен, что после Второй мировой войны стали поговаривать даже об американизации разоренной и голодной Европы - так, как будто речь идет о вестернизации какой-то колониальной страны, далекой от состояния, характерного для современного общества.

Тем не менее, мы все же можем выделить несколько критериев, на основании которых возможно говорить о том, является ли данное общество в основном модернизированным или все же традиционным.

Во-первых, в модернизированном обществе существуют имманентные механизмы, которые обеспечивают постоянное возобновление экономического роста, несмотря на любые кризисы, его поражающие.

В традиционном обществе отсутствуют внутренние стимулы для экономического развития. Там все жестко регламентировано. Рост либо вообще не имеет места, либо происходит столь медленно, что на протяжении столетий, если не тысячелетий, ровень доходов и образ жизни людей остаются практически неизменными. Специальными силиями государства развитие может время от времени скоряться (насаждение мануфактур и фабрик, снаряжение торговых экспедиций, мелиорация и освоение новых земель), но как только активность властей ослабевает (в силу смены правящих элит, модификации общественных настроений или же вследствие разрушительных войн и вражеских нашествий), все возвращается на круги своя.

Когда же на смену традиционному обществу приходит модернизированное, в основе его оказывается рыночная экономика, функционирующая по принципу "невидимой руки". В этой экономике случаются кризисы, но во время любого такого кризиса начинают действовать имманентные силы, заставляющие в конечном счете экономику опять идти на подъем. Для того чтобы начался рост, же не требуется государственного вмешательства, хотя мелое осуществление интервенционистской политики может ускорить выход из кризиса или же сделать рост более интенсивным. В то же время правитель ственный волюнтаризм может, наоборот, застопорить нормальный ход восстановления экономики, вполне способной развиваться и без высочайшей опеки.

В конкретной сегодняшней действительности многие страны же вышли из состояния, присущего традиционному обществу, но еще не достигли ровня общества модернизированного. Рыночный и традиционный секторы хозяйства могут в них сосуществовать, но если первый начинает явно доминировать, мы можем говорить о том, что данное общество находится на пути модернизации.

Путь этот оказывается достаточно долгим и трудным. В какой-то момент времени элементы традиционного общества становятся же совершенно неразличимыми, но конечный пункт, к которому мы движемся, остается все еще очень далек. В дороге общество вынуждено преодолевать ряд "соблазнов". Из-за них рыночная экономика не может работать с полной эффективностью, и экономический рост либо надолго приостанавливается, либо становится фиктивным (ориентированным на некие ложные цели, поставленные государством). В данной книге мы исследуем именно общество, находящееся в пути и не достигшее пока своего пункта назначения.

Момент начала и завершения пути для каждой изучаемой нами страны весьма словен. Понятно, что мы не можем с точностью до года (или даже десятилетия) определить, в какой момент началось формирование рыночной экономики того типа, о котором сказано выше, и в какой момент экономический рост приобрел способность восстанавливаться без специальных государственных мер. Мы можем определять эти моменты, скорее, по сопутствующим экономическому развитию политическим событиям (реформам, революциям или, напротив, их отсутствию), полагая, что действия общества в целом и элит в частности отражают достижение важных для экономики переломных пунктов.

Так, например, условным признаком начала модернизации станет для нас осуществление первых реформ, ставящих своей целью разрушение традиционных (или созданных в эпоху абсолютизма) ограничений для развития бизнеса (включая формирование национального рынка, аграрные преобразования, отмену цеховых запретов). словным признаком завершения модернизации станет момент достижения такой социально-политической стабильности, при которой экономика больше не подвергается разного рода антирыночным экспериментам.

Понятно, что при таком подходе хронологические рамки анализа можно несколько расширить или сузить. Например, анализ развития французской экономики можно было бы начать с реформ, предшествующих деятельности Тюрго, анализ германской экономики довести до момента ликвидации ГДР и воссоединения страны. Тем не менее, нам думается, что эти изменения не повлияли бы на суть анализа.

Естественно, ни в коем случае не следует считать, что завершение модернизации означает решение всех экономических проблем и обретение постоянно высоких темпов роста ВВП. Проблемы и реформы имеют место и после завершения модернизации, однако носят уже совершенно иной характер.

Во-вторых, модернизированное общество отличается от традиционного высоким ровнем гражданской культуры населения, благодаря чему политической формой его существования становится демократия.

В традиционных обществах стойчивую демократию построить невозможно, причем отнюдь не потому, что тянущийся к ней народ якобы попирается тиранами. В этих обществах отсутствует само представление о каком-либо ином способе существования, кроме как об опирающемся на авторитарную власть. Люди с самого начала исходят из представления, что дело одних - править, других - подчиняться. Авторитет правящих лиц или элит может опираться на сакральные представления (власть дана Богом), на традицию (власть принадлежит данной династии испокон веков) либо на личную харизму правителя (власть принадлежит тому, кто вызывает у толпы восхищение своими подвигами или какими-то чертами личности).

Отдельные примеры демократических обществ в античности и в Средние века являются исключением, лишь подтверждающим правило. Они были неустойчивыми, постоянно подвергались ударам со стороны радостно приветствуемых народными массами тиранов, самое главное - предполагали осуществление волеизъявления лишь со стороны весьма ограниченной части общества (лично свободных граждан либо лиц, имеющих определенное имущество).

В модернизированном обществе значительная часть населения трачивает авторитарное сознание. Она же обладает гражданской культурой, т.е. стремится в той или иной форме поддерживать именно ту власть, которая действует в ее интересах, не ту, которая просто существует независимо от ее воли и желания.

Иначе говоря, люди начинают действовать рационально, что позволяет им избирать президентов и парламенты, также менять их по мере необходимости. Естественно, степень вовлеченности в гражданскую культуру у людей весьма различна: одни голосуют за программы кандидатов и учитывают их реальные дела, тогда как другие оказываются падкими на лозунги и популистские обещания. Но доминирование гражданской культуры делает демократию самовоспроизводящейся.

Связь между становлением рыночной экономики и демократией несколько словна. Не следует думать, что их развитие осуществляется абсолютно одновременно. Общество может уже быть весьма модернизированным в плане достижения высоких темпов роста, формирования рыночных институтов и преобразования хозяйственной структуры, но при этом сохранять в целом авторитарную культуру.

бсолютизация какого-то одного момента - экономического или политического - может создать искаженное представление о степени модернизированности. Поэтому столь неожиданными для многих являются политические срывы динамично развивающегося в экономическом плане общества (начиная со случая нацистской Германии и кончая провалом "белой революции" в Иране). И столь же неожиданными для многих являются хозяйственные спехи авторитарных режимов, подавивших демократию, но серьезно заботящихся об экономике (начиная с эпохи Второй империи во Франции и до режима генерала Пиночета в Чили XX века).

В-третьих, модернизированное общество в отличие от традиционного оказывается мобильным в физическом, социальном и психологическом смыслах.

В традиционном обществе каждый его член знает свое природное место. Данному человеку известно, что он крестьянин, не дворянин, что он живет в данной деревне и не способен жить ни в каком ином месте, что он привержен своей религии и не может выбирать веру в соответствии с какими-то абстрактными рассуждениями.

Дело даже не в том, что власть запрещает мобильность (хотя система запретов действительно имеет место). Мобильность эта в принципе обществу не нужна, она является для него чем-то вроде пятого колеса у телеги. Кроме того, сам человек строен таким образом, что мобильность психологически им отторгается. Он чувствует себя сравнительно комфортно только тогда, когда проживает жизнь по примеру отцов и дедов. Вырванный из привычного окружения человек традиционного общества становится беспомощным, растерянным - и в то же время агрессивным, пытающимся с помощью насилия обрести какие-то новые опоры для своего существования.

Естественно, отклонения от традиции случались. Простолюдин-завоеватель превращался в господина, великие переселения народов меняли традиционные места обитания, старые религии ступали место новым. Однако перемены происходили крайне медленно, общество, построенное по-новому, опять становилось немобильным. Этнос, сменивший место обитания, отнюдь не менял образ жизни и фактически на новом месте делал то же самое, что и на старом. Король, вчера еще бывший крестьянином, по-прежнему не признавал за другими крестьянами права стать в будущем королями.

В модернизированном обществе, напротив, человек легко передвигается с места на место, привязывая среду обитания к собственным потребностям.

Человек легко восходит или нисходит по социальной лестнице в соответствии со своими способностями. Модернизированное общество строено так, что сама его природа требует изменений. Например, принудительное закрепление руководящих постов в корпорациях только за представителями элиты неизбежно приведет к деградации менеджмента, выставление барьеров для вхождения на сложившийся рынок новых фирм будет означать недопустимую монополизацию.

Человек расстается с традиционными религиозными представлениями либо меняет их на какие-то иные, более соответствующие его личным склонностям или велению времени. Кроме того, регулярно меняются и господствующие в обществе представления об его оптимальном стройстве. Новые поколения же не держатся за догмы отцов, и это позволяет проводить очередные назревшие реформы, без которых просто началась бы всеобщая стагнация.

Человек расстается со своим традиционным местом обитания. Массовая эмиграция в XIX веке была одним из важнейших элементов процесса модернизации. Более того, в современной рыночной экономике (даже несмотря на прекращение массовых миграций) человек может наилучшим образом использовать свои способности лишь тогда, когда достаточно легко перемещается в то место, где ему готовы предложить подходящую работу. Так же давно построена жизнь в США. А теперь и в Европе, благодаря формированию Евросоюза, гражданин даже самой малой страны становится все более и более мобильным.

Сын может теперь жить в иной стране, нежели отец, иметь иную профессию, исповедовать иную религию и принадлежать к иной социальной группе. Мобильность стала образом жизни, не просто неким неприятным отклонением от сложившихся традиций.

Естественно, большие спехи экономической и политической модернизации необязательно должны сопровождаться самой высокой мобильностью. Скажем, в малых европейских странах перемещения с места на место традиционно имеют меньшее значение, чем в переселенческих государствах. А там, где восторжествовали принципы социал-демократии, не может быть столь резких перемещений по социальной лестнице, как там, где господствуют правые. Но в целом только достаточно мобильное общество может быть модернизированным в экономическом и политическим смыслах.

В-четвертых, в модернизированном обществе человек обладает способностью приспосабливаться к, изменяющейся среде.

Эта особенность вытекает из предыдущей. В традиционном обществе человек пребывал в неизменном состоянии, следовательно, ему не надо было ни к чему приспосабливаться. Если же изменяются место обитания, образ жизни и ценности, человек должен обладать способностью меняться настолько, насколько это нужно для выживания и обретения успеха в новых словиях.

Модернизированное общество задает совершенно иной ритм жизни. Неторопливая сельская работа, активизирующаяся лишь в период посевной и борочной, зимой же полностью затухающая, сменяется теперь постоянно поддерживаемым напряженным индустриальным темпом. Вчерашний крестьянин, неспособный мобилизовываться до предела каждый день в течение 8-12 часов, окажется плохим работником. И даже экономические стимулы не помогут сделать его труд более эффективным.

Модернизированное общество ставит совершенно новый круг задач перед руководителем любого ранга. Он должен теперь реагировать на происходящие во внешней среде изменения, перестраивать производство (административную структуру, политическую партию и т.д.) в зависимости от того, какой вызов бросила ему новая эпоха. Помещик или бюрократ, вышедший из традиционного общества, не сможет стать эффективным руководителем, поскольку он знает лишь проблемы вчерашнего дня (в недавнем российском прошлом примером такого рода руководителя, неспособного адаптироваться к новым требованиям, был советский директор, принципиально не понимающий, как можно ориентироваться на спрос потребителей).

Модернизированное общество требует от каждого перестройки и в личностном плане. Человек вынужден приспосабливаться к новой среде обитания, если на старом месте он потерял источник средств существования. Он должен станавливать контакты с принципиально иным окружением. Привыкать к новым духовным ценностям, характерным для того общества, в которое он влился. Такого рода адаптация в равной мере необходима и капиталисту, и рабочему, и лавочнику. Каждый из них зависим от мира, в котором живет. Каждый из них должен жить по законам этого мира.

Экономическая и политическая модернизация возможна при плохо адаптирующемся к новым реалиям населении, но все же в этих словиях она оказывается сильно затруднена. При косном, отсталом менеджменте и вялом работнике производительность труда будет низкой, даже несмотря на формально полное внедрение всех стимулов, характерных для рыночной экономики. Точно так же и демократическая политическая система будет давать сбои, если избиратель окажется не полноценным гражданином, несчастной жертвой быстро меняющегося мира, смысла которого он не понимает.

Яркий пример того, что представляет собой человек, хорошо адаптированный к требованиям модернизированного общества, и чем он отличается от человека неадаптирующегося, дает бывший очень популярным в нашей стране на рубеже столетий фильм "Брат" (и его продолжение "Брат-2"). Данила - главный герой фильма - способен чувствовать себя нормально абсолютно в любых словиях: и в ужасах чеченской войны, и в бандитском Петербурге, и в элитной Москве, и в, казалось бы, чуждой ему Америке, где он не может даже объясняться на английском языке. Именно способность к адаптации (а отнюдь не жестокость, как кажется на первый взгляд) позволяет ему выходить победителем из любой переделки, тогда как старший брат Данилы - человек совершенно традиционный - попадает в переделки буквально на голом месте. Сосуществование таких двух "братьев" представляет собой характерную особенность общества, находящегося в состоянии модернизации и далекого пока от ее завершения.

В-пятых, в модернизированном обществе люди начинают во всех областях жизни действовать совершенно рационально, вместо того чтобы ориентироваться только на традиционные представления.

Этот пункт является, по сути дела, обобщением всех предыдущих.

В традиционном обществе люди поступают так или иначе не потому, что, при зрелом размышлении, приходят к выводу о преимуществах данного подхода, просто потому, что так поступали их отцы и деды. Проверенное веками априори считается лучше нового. Это касается и политики (приверженность легитимному монарху), и экономики (отказ от новой техники и новых форм организации труда), и образа жизни (опасно перебираться на новое место или же стремиться приобрести статус и материальные блага, не соответствующие тому, что тебе положено Богом).

Даже если человек традиционного общества видит, что получает некоторую выгоду, изменяя традициям предков и действуя рационально, он не станет все же менять образ жизни. Рациональные выводы для него неубедительны. Большую ценность имеет для представителя традиционного общества сохранение status quo, нежели обретение богатства, спешная карьера, повышение качества жизни и все прочее, что привлекает человека, принадлежащего к обществу модернизированному.

Но как только произошли кардинальные перемены, образ жизни и мотивация действий принципиально меняются. Теперь же тот, кто не способен действовать рационально, просто оказывается маргиналом и не выживает среди конкурентов. В модернизированном обществе человек вынужден реагировать на те вызовы, которые он получает из внешней среды. Реагировать он может лучше или хуже - в зависимости от своего интеллекта, образования, свойств личности. В зависимости от этого человек сможет добиться больших или меньших спехов. Но в любом случае он должен будет приходить к неким рациональным выводам.

Рыночная экономика может функционировать только при рациональной реакции работника на разного рода стимулы. Они могут быть как материальными, так и моральными. Значение так называемых "человеческих отношений" на производстве ничуть не меньше значения премий и частия в прибылях. Но в любом случае система стимулов опирается на рациональное поведение. Даже если работник, реагируя на очень высокую (вполне достаточную для обеспечения желательного образа жизни) зарплату, перестает вдруг испытывать желание трудиться больше и лучше, данное поведение тоже является абсолютно рациональным.

Яркий пример столкновения рационального и иррационального мышления в экономике - повесть Льва Толстого "Утро помещика". Молодой и сильно модернизированный князь Нехлюдов стремится перестроить хозяйство своих крестьян, основываясь исключительно на рациональных соображениях о выгоде того или иного образа жизни. Он готов помогать людям и ждет от них столь же рациональной постановки проблем. Однако крестьяне полностью принадлежат еще к традиционному обществу, в котором имеются же готовые становки относительно того, как жить, о чем можно просить барина и что барин реально способен сделать для такого просителя.

В итоге крестьянин, с которым говорит князь Нехлюдов, оказывается неспособен ни отремонтировать свой дом из предлагаемого помещиком материала, ни переселиться в специально построенные избы на новое место, которое с его традиционной точки зрения является нежилым. Никакие рациональные соображения барина на него не действуют просто потому, что он с самого начала видит мир по-иному. "Не навоз хлеб родит, Бог",- заключает мужик, потому остается абсолютно индифферентен ко всему, что князь предлагает ему делать для роста его же собственного благосостояния.

Точно так же и демократия может нормально функционировать только при рациональной реакции гражданина на происходящие в жизни страны изменения. Рационально мыслящий избиратель может, естественно, ошибаться, если он плохо подготовлен к тому, чтобы оценить деятельность ведущих политиков и партий. Но человек, мыслящий иррационально, в принципе не может жить в словиях демократии. Иррациональность мышления порождает политические клиентелы и приковывает человека к некоему патрону, испокон веков ему покровительствующему и пользующемуся в связи с этим безусловным правом на голос клиента.

Таким образом, рассмотрев пять основных критериев, отличающих модернизированное общество, мы более развернуто определили, что можно считать современностью4.


4 Естественно, предложенный нами здесь подход несколько словен. Определять характерные черты модернизированного общества можно по-разному. Так, например, Т. Парсонс в своем исследовании предпочитает акцентировать внимание на том, что в процессе модернизации общество проходит через три важнейшие революции. Две из них довольно хорошо известны - промышленная и демократическая, третья (революция в сфере образования) добавляется к данной триаде (причем вполне справедливо) именно Т. Парсонсом [148, с. 102-131]. Если мы переосмыслим по-своему подход Т. Парсонса, то сможем заметить, что промышленная революция - это не что иное, как формирование рыночных институтов, делающих рост ВВП самовоспроизводящимся; демократическая революция - это формирование гражданской культуры и связанных с ней институтов современной демократии; революция в образовании - это формирование новой мобильной личности, действующей рационально и способной адаптироваться в условиях современного общества.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


48


49


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



Но сформулировав наши представления о модернизации в развернутом виде, мы должны теперь сделать еще одну важную оговорку. Для характеристики процесса перехода общества к современному состоянию в той или иной степени используются помимо избранной нами категории и другие понятия. Необходимо определить, каким образом они соотносятся между собой, и в каком конкретно случае добнее и правильнее говорить о модернизации, в каком - нет.

Наиболее распространенным сегодня в нашем российском обществе понятием (применительно к процессу осуществляющихся в нем преобразований) является понятие "реформа". Его используют как в науке, так и в обиходе. В данной книге мы будем постоянно вести речь о тех или иных экономических реформах. В известном смысле это исследование вполне можно назвать исследованием реформ, тем более что мы обещали акцентировать внимание, по сути дела, лишь на проблеме становления рыночной экономики. И, тем не менее, думается все же, что, говоря о модернизации, не просто о реформах, мы точнее определяем характер интересующих нас проблем.

Во-первых, реформы могут быть разными1.

------------------------


В общественном сознании со словом "реформы" в разные эпохи ассоциируются совершенно разные представления. "Заметьте,- писал А. Пшеворский на рубеже 80-90-х гг.,- что сам термин "реформы" за несколько последних лет стал синонимичным переходу от правляемой экономики к рыночной. Двадцать лет назад при поминании этого термина появлялась мысль о распределении земли между крестьянами в Латинской Америке или о попытке поправить плановую систему в Восточной Европе. Сегодня этот термин означает власть рынков" [161, с. 246].


Например, налоговые реформы, проводившиеся многими правителями в древности и в Средние века, были важны для нормального функционирования государства, но при этом не имели никакого отношения к тому, что мы назвали модернизацией. Даже в новое время некоторые реформы, связанные с попыткой создания достаточной для функционирования государства фискальной базы, зачастую имели лишь косвенное отношение к модернизации. Скажем, реформы Марии Терезии в империи Габсбургов или формирование системы поступления доходов в казну созданной Бисмарком Германской империи не могут непосредственно интересовать нас в данной книге.

Более того, процесс реформирования общества не заканчивается даже тогда, когда оно становится в полном смысле этого слова модернизированным. Жизнь ставит новые проблемы, и преобразования продолжаются. Появляется необходимость осуществления очередных реформ. Реформаторским принято называть "новый курс" Франклина Рузвельта. Бесспорно, в 80-х гг. XX столетия лидеры ряда западных стран проводили экономические реформы (Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер). Большие изменения имели место и в системе международных экономических отношений (реформы валютной системы в 1944 г. и в 70-х гг., также формирование ЕЭС и позднее - зоны евро). Однако все эти и многие другие реформы осуществлялись же в модернизированном обществе, потому выходят за рамки нашего рассмотрения1.

Кроме того, весьма субъективным является проведение различий между реформами и контрреформами. Последние предполагают осуществление серьезных изменений в жизни общества, но при этом скорее тормозят модернизацию, чем двигают общество вперед. По-видимому, О. Бисмарк считал реформой силение протекционизма в Германии на рубеже


1 Характерный пример возникновения трудностей с пониманием того, что же такое реформы,- обзор весьма разнонаправленных преобразований, сведенный в некое целое и объединенный в одной книге под названием "История мировой экономики. Хозяйственные реформы 1920-1990 гг.". В ней рассказывается понемногу обо всем, что происходило за обозначенный период времени (см. [71]).


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


50


51


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



70-80-х гг. XIX столетия, и с этой точки зрения действия его преемника генерала Л. Каприви являлись контрреформой. При этом созвучными идеям модернизации, на наш взгляд, были именно действия Л. Каприви. Говоря именно о модернизации, не о реформах, мы, таким образом, можем странить двусмысленность.

Во-вторых, реформа является неким одномоментным актом, дающим лишь импульс к развитию общества, тогда как осуществление модернизации предполагает, что общество не только начало определенное движение в заданном направлении, но и действительно изменилось.

Для того чтобы общество модернизировалось, должен быть осуществлен комплекс взаимосвязанных реформ, каждая из которых не может в полной мере дать эффект без других, ей сопутствующих. После того как проведены реформы, общество должно их воспринять, должно адаптироваться к происходящим изменениям. Должно осознать новые основы своей жизни не как катастрофу, разрушившую старый, привычный мир, как единственно возможный ныне способ существования. Иначе говоря, реформа может быть проведена насильно, через некоторое время после своего завершения - торпедирована к радости большей части общества. О завершении же модернизации мы можем говорить лишь тогда, когда возврат к старому становится объективно невозможен, поскольку общество этого старого не понимает и не желает.

Таким образом, исследуя в данной книге отдельные реформы, мы будем в первую очередь интересоваться все же не тем, как они проводились, тем, как изменилась под их воздействием экономика и как эти изменения были восприняты обществом.

Еще одно понятие, представляющее для нас в данной связи интерес,- это "индустриализация". Его обычно используют в исторической, в том числе историко-экономической, литературе. Индустриализация самым непосредственным образом связана с модернизацией, но отнюдь не тождественна ей.

Как отмечал Дэвид Лэндес - автор одной из наиболее известных работ, исследовавших технологические перемены и промышленное развитие Западной Европы в ХУШ-ХХ веках, "индустриализация находится в самом сердце другого, более


сложного процесса, часто называемого модернизацией. Это комбинация изменений - в способе производства и в правлении страной, в общественном и институциональном устройстве, в своде знаний и в общественных ценностях,- которая только и дает возможность обществу существовать в XX столетии" [417, с. 6]. Иначе говоря, если подходить к модернизации как к сложному процессу, затрагивающему все стороны жизни общества (в том числе и превращение его в общество промышленное), то окажется, что индустриализация - это лишь одна из нескольких ее составляющих.

Поскольку модернизироваться приходится аграрным по структуре своей экономики обществам, создание промышленности является обязательным следствием (наверное, точнее будет сказать: компонентом) модернизации. Нам не известны модернизировавшиеся, но оставшиеся при этом исключительно аграрными общества. Однако здесь следует принять во внимание два важных момента.

Во-первых, успешно модернизировавшиеся общества совсем не обязательно должны сразу выйти в промышленные лидеры. То, в какой степени будет развита промышленность некой страны и какие конкретно отрасли выйдут на передний план, в значительной степени зависит от места, занимаемого этой страной в системе международного разделения труда. Скажем, Дания, предоставляющая нам пример дачно (второе место в Европе по темпам экономического роста в 1870-1913 гг.) и, главное, мирно осуществленной модернизации, в период своего расцвета делала ставку на экспорт высококачественного продовольствия, благо совсем под боком находился емкий английский рынок. Похожим образом развивалась и Норвегия [76, с. 309, 312].

Во-вторых, общества, формально достигшие больших спехов в структурной перестройке своей экономики и создавшие РЯД отраслей тяжелой индустрии, совсем не обязательно должны считаться модернизированными. Например, виндустриализация была проведена с пором на априорно выбранные руководством страны цели (в частности, на милитаризацию) и без чета потребностей разрушенного большевиками рынка. Поэтому результаты такой индустриализации оказались весьма


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


52


53


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



противоречивы. С одной стороны, многие предприятия стали весьма полезными для экономики, но с другой - именно в просчетах индустриализации кроются причины того колоссального трансформационного спада, через который пришлось пройти нашей стране в 90-х гг. XX века.

Таким образом, по уровню индустриализации мы можем лишь весьм косвенно судить об спехах модернизации. Так же как человек с сильно развитой мускулатурой далеко не всегда способен победить в схватке специально подготовленного к ней бойца - так же и рельеф "промышленной мускулатуры" не является признаком эффективной, модернизированной экономики.

Наконец, следует сказать еще и о таком, используемом преимущественно в экономической науке, понятии, как "экономическое развитие".

Как отмечал М. Тодаро - автор учебника по курсу "Экономическое развитие", данная дисциплина "в большей степени, чем традиционная неоклассическая экономика и даже политическая экономия, изучает экономические, культурные и политические условия, необходимые для осуществления быстрой структурной и институциональной трансформации различных обществ, с тем чтобы наиболее эффективными путями распространить результаты прогресса на возможно более широкие слои населения" [187, с. 23]. Данное определение, также круг исследуемых автором проблем показывают, что, говоря о структурной и институциональной трансформации, Тодаро фактически говорит о модернизации общества, и в этом смысле понятие "экономическое развитие" очень близко к проблеме, которой посвящена данная книга.

Однако мы, тем не менее, предпочитаем его не использовать. Говоря о модернизации, мы акцентируем внимание на моменте перехода от традиционного общества к современному. Нас интересуют не столько возможности развития как такового, сколько то, как, почему и в какой последовательности одно качественное состояние ступает место другому. Совсем по-иному строится подход одного из ведущих американских специалистов по экономическому развитию - Ч. Киндлбергера, который в своей книге "Economic development" прежде всего подробным образом рассматривает влияние отдельных


факторов производства - земли, труда, капитала, технологий и предпринимательской активности, масштабов производства - на экономический рост. Вслед за этим анализируются различные виды экономической деятельности государства: планирование, монетарная, социальная и внешнеэкономическая политика. И лишь попутно ставятся вопросы, связанные с переходом [399].

Традиционный подход к экономическому развитию основывается на достижение высоких темпов роста ВНП. Это, в частности, отмечает М. Тодаро: "В чисто экономическом понимании термин "развитие" означает способность экономики, долгое время находившейся в состоянии относительного статического равновесия, создавать импульсы и поддерживать годовые темпы роста валового национального продукта на ровне 5-7% в год и более" [187, с. 28]. Сам Тодаро, правда, расширяет взгляд на данную проблему, вводя в ее решение принципиально иные ценности - обеспечение элементарных словий существования, самоуважения и свободы. Исходя из этого, корректируется и структура самой его книги, часть которой занимает изучение проблем бедности и ее преодоления. Но это, однако, не отрицает того факта, что он, как и Ч. Киндлбергер, анализирует проблематику, связанную с количественным ростом богатства общества.

Нас же эти моменты будет интересовать лишь постольку, поскольку они связаны с формированием новых институтов, новых структур, характерных для рыночной экономики, способной автоматически восстанавливать рост. Проблемы экономического развития существуют постоянно, хотя для бедных стран они стоят более остро. Проблема модернизации - это проблема определенного этапа исторического развития.

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ СОВРЕМЕННОСТЬ?

Для того чтобы выяснить возможности модернизации того или иного общества, скорость, с которой эта модернизация способна осуществляться, и преграды, стоящие на ее пути, мы должны понять сами причины, вызывающие начало


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


54


55


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ




процесса преобразований. Мы должны понять, почему вообще модернизация становится возможна и в какой форме она протекает.

В основе современных представлений о том, почему же общества в определенный момент времени начинают модернизироваться, лежат работы двух крупнейших социологов XX в.- немца Макса Вебера и американца Талкотта Парсонса.

М. Вебер

В работах М. Вебера был сформулирован некий основополагающий подход к исследованию общественного развития. Этот подход можно охарактеризовать как гипотезу, нуждающуюся в доказательстве на конкретных исторических примерах, или (что, может быть, вернее) как аксиому, принимаемую без доказательств и используемую для того, чтобы на ее основе построить теорию модернизации, включающую целый ряд конкретных элементов. Суть этого подхода, как и всякой аксиомы, довольно проста.

М. Вебер исходит из представления о том, что любой процесс изменения, совершающийся в обществе, в конечном счете означает силение рациональных начал. Иначе говоря, общество в начале своего развития функционирует иррационально, люди не стремятся поверять свои действия мышлением (именно таков подход к жизни, основанный на использовании магии). Однако по ходу общественного развития иррациональные начала во всех сферах человеческой жизни ступают место началам рациональным.

Модернизация является одним из этапов этого длительного процесса рационализации. Соответственно в свете теории М. Вебера каждое общество в определенный момент времени должно будет начать модернизироваться. Не существу-



ет никакого иного вектора развития. Не существует направления, по которому общество могло бы развиваться, не модернизируясь.

Т. Парсонс

Все вышесказанное не означает, конечно, что модернизированное общество построено исключительно на рациональных началах. Рационализация человеческой жизни началась до модернизации и будет продолжаться в обществах, абсолютно отвечающих приведенным выше критериям принадлежности к современности. Речь идет лишь о том, что, двигаясь по пути рационализации, модернизацию миновать нельзя.

Т. Парсонс обобщил теоретические представления Вебера и сформулировал на их основе закон возрастающей рациональности. Он заключается в следующем. Как только начался процесс рационализации, у него сразу возникает некая имманентная основа, на которой и происходит дальнейшее развитие. Оно может совершаться ради достижения различных целей, идти в более или менее быстром темпе, прийти к каким-то результатам или вдруг остановиться в какой-то точке - но направление движения уже задано. Темпы и последовательность изменений определяются размером и силой препятствий, возникающих на пути [149, с. 188, 298, 299].

Все вышесказанное относится, в частности, к модернизации. В обществах, где встречается меньше препятствий для нормального осуществления этого процесса, она идет быстрее. Но, естественно, при возникновении сильных препятствий ход модернизации замедляется, иногда и вовсе прерывается. Возможен даже временный поворот назад, когда современникам кажется, что общество вообще свернуло с пути модернизации. Вследствие остановок и поворотов модернизация в одной стране часто выглядит совсем иначе, нежели в другой, принимает


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


56


57


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



формы, непривычные глазу тех, кто наблюдал этот процесс в прошлом на примерах иных обществ. Однако в конечном счете рано или поздно каждое общество проходит предназначенный ему путь.

Модернизацию, идущую в соответствии с подходом М. Ве-бера - Т. Парсонса, можно сравнить с рекой, которую перегораживают плотиной. Какое-то время вода будет накапливаться в старом русле, затем она заполнит вырытое для нее водохранилище. Длительность этого процесса будет зависеть от высоты плотины, глубины и ширины водохранилища, от того, насколько полноводна и быстра река, и даже от скорости испарения воды. Но рано или поздно вода тем или иным путем все же двинется дальше. Либо ее будут определенными порциями пропускать через плотину (скажем, для того чтобы она вращала турбину), либо отведут в новое, специально вырытое русло, чтобы оросить соседние поля, либо она просто прорвет все строенные на ее пути заграждения и двинется дальше по старому руслу.

Рациональные начала долго накапливаются в обществе, не имея часто какого-либо конкретного выхода. Однако в определенный момент по какой-то причине (может быть, совершенно неочевидной) создаются предпосылки для того, чтобы весь накопленный обществом запас рациональности получил выход. Это можно сравнить с физическими понятиями потенциальной и кинетической энергии.

Если говорить о методологической основе представляемого нами на суд читателя исследования, о том, какими мы видим перспективы развития общества, то хотелось бы (если будет нам позволено использовать "в личных целях" авторитет классика) вслед за Т. Парсонсом повторить: "Представляется, что эта перспектива в основном не выходит за пределы ве-беровских взглядов как на общий характер социокультурной эволюции, так и на природу современного общества... Подписался бы Вебер под этими рассуждениями... мы, естественно, знать не может, но мы целиком согласны с Вебером в том, что развитие того, что он называл западным обществом, в современную эпоху обладает "универсальной" значимостью для


человеческой истории, также с вытекающими из этого положения суждениями, что развитие это носит не произвольный, определенным образом направленный характер" [148, с. 184].

Подход М. Вебера - Т. Парсонса, предполагающий объективную возможность осуществления кардинальных изменений в самых разных частях мира, в то же время далек от того, чтобы тверждать, будто современные общества способны появляться на свет стихийно, т.е. просто потому, что некая элита или некое сословие решили, грубо говоря, "осовремениться". Для того чтобы общество модернизировалось, должны иметься определенные предпосылки. Те предпосылки, которые под воздействием определенных факторов на определенном историческом рубеже вдруг начинают порождать развертывание совершенно нового процесса. Современное общество не возникает где годно и когда годно. Оно имеет "дату рождения" (естественно, несколько словную) и "конкретных родителей" (число которых, впрочем, может быть весьма велико).

Т. Парсонс нарисовал в общих чертах картину развертывания процесса модернизации. Он полагал, что мы можем достаточно точно и географически, и исторически определить пункт, из которого начинается это развертывание. "Современный тип обществ,- отмечал социолог,- возник в единственной эволюционной зоне - на Западе, который, по сути, представляет собой часть Европы, ставшую наследницей западной половины Римской империи к северу от Средиземного моря. Следовательно, общество западного христианского мира послужило отправной точкой, из которой "взяло начало" то, что мы называем "системой" современных обществ" [148, с. 11].

Конечно, между Римской империей, пусть даже охваченной распространением христианства, и системой современных обществ пролегает дистанция поистине огромного размера. Само по себе христианство не могло породить модернизацию. Но оно обладало способностью реформироваться, и вследствие целого ряда реформ, через которые ему суждено


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


58


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



было пройти, образовались реальные предпосылки для возникновения совершенно иных обществ, нежели те, которые отвечали идеям раннего христианства1.

В качестве одной из первых и чрезвычайно важных реформ Т. Парсонс рассматривает труды христианских теологов века н.э. (особенно александрийских отцов Оригена и Климента). Раннее нереформированное христианство поставило перед человеком целый ряд сложных интеллектуальных проблем, нуждавшихся в определенном решении. В зависимости от того, каким было бы это решение, взгляды общества могли подвергнуться большей или меньшей рационализации. Несколько прощая стоящую перед христианским миром дилемму, можно сказать, что христиане способны были как отдалиться от проблем этого мира, обратившись полностью к трансцендентному, так и приблизиться к решению совершенно рациональных, жизненных задач.

лександрийские отцы, по оценке Т. Парсонса, "мобилизовали тонченные средства неоплатонической философии для решения этих сложных интеллектуальных проблем, тем самым создав прецедент сближения со светской культурой, каковое не было доступно другим религиозным движениям, в частности исламу" [148, с. 49].

Уже в этот момент западное общество стало приближаться к тому состоянию, в котором оказывается возможна модернизация. Еще больше оно приблизилось к нему благодаря тру-


Из античности западное общество вынесло не только христианство. Различные авторы обращают внимание и на другие особенности древней культуры, стимулировавшие в конечном счете развитие Европы. Так, например, Е. Гайдар подчеркивает роль формирования частной собственности, также то, что на этой основе в Средние века появилось "невсесильное европейское государство - источник формирующейся вне его, рядом с ним сложной, дифференцированной структуры гражданского общества" [32, с. 19, 22-23, 28]. Это, бесспорно, важный момент, хотя степень распространения вязываемого с развитием частной собственности свободного рынка в XVII-XV веках Е. Гайдар, скорее всего, преувеличивает.


дам Аврелия Августина. Епископ Гиппонский противопоставил град людской граду Божьему. С одной стороны, можно говорить о том, что данное противопоставление не слишком ориентирует христианина на совершение энергичных деяний в первом из этих градов. Однако, как справедливо подметил Т. Парсонс, первоначальное христианство полностью было отчуждено от посюстороннего мира, потому концепция Августина фактически легитимизировала град людской [148, с. 51-52], т.е. создала некую платформу, основываясь на которой общество могло теперь двигаться дальше в направлении рационализации своей жизни. Теперь человек имел некую базу не только для того, чтобы мирать, но и для того, чтобы жить.

Дальнейшее движение христианской церкви в направлении сближения со светским миром (как изобразил его Т. Парсонс) можно набросать здесь лишь отдельными штрихами, чтобы не ходить в сторону от сути интересующих нас в данной книге проблем.

На долгом пути, пройденном западным христианством, важнейшими вехами стали деятельность папы Григория VII, сумевшего радикальным образом силить религиозную дисциплину в церкви и благодаря этому поднять ее могущество в светском мире; постепенное сближение с миром монашеских орденов, все больше занимавшихся с течением времени решением тех или иных светских проблем, прежде всего образовательных и воспитательных (бенедиктинцы - клюнийцы - доминиканцы - францисканцы - иезуиты); секуляризация искусства в эпоху Ренессанса с его многочисленными чисто светскими сюжетами, с его культом семьи, нашедшем отражение во все более частом использовании образа Мадонны вместо образа страдающего Христа.

Тем не менее, все эти важные изменения долгое время не меняли характера общества с точки зрения экономики. Наличие отдельных рыночных элементов не приводило к формированию рыночного хозяйства как системы, в которой автоматически возобновляется экономический рост после любого кризиса.

Как заметил К. Поланьи, "в целом мы вправе тверждать, что все известные нам экономические системы, вплоть до эпохи заката феодализма в Западной Европе, строились либо на одном из перечисленных принципов - взаимности, перераспределения или


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

домашнего хозяйства,- либо на определенном их сочетании... Вплоть до конца Средневековья рынок не играл важной роли в экономической системе - в ней преобладали иные институциональные модели" [155, с. 67].

Но в конечном счете все многочисленные и на первый взгляд не имеющие никакого отношения к процессу модернизации изменения христианского общества достигли определенного критического ровня, после прохождения которого начались качественные преобразования. В этой связи следует в первую очередь обратить внимание на эпоху Реформации. Реформация окончательно странила (естественно, в одном лишь протестантском мире) противопоставление светского общества и монашеских орденов, также предоставила индивиду возможность личного общения с Богом. Общения, не нуждающегося в посредничестве со стороны церкви. Этот принципиально новый характер общения человека с Богом породил же не просто очередную модификацию христианства, но постепенный переход к модернизации как таковой.

Непосредственный толчок к модернизации того или иного общества может быть связан с воздействием как внутренних, так и внешних причин. С анализом определенных внутренних причин связано одно из важнейших, хотя в то же время и вызывающее наиболее ожесточенные научные споры, открытий Макса Вебера.

М. Вебер исследовал, каким образом происходила модернизация в Европе на заре нового времени. Он показал, в частности в работе "Протестантская этика и дух капитализма", что катализатором развития европейского капитализма, т.е. катализатором модернизации (само понятие "модернизация" у Вебера не используется), стало возникновение протестантизма и формирование на этой основе своеобразной трудовой этики, стимулирующей человека больше работать и добиваться в процессе работы конкретных, рационально определенных цел ей.

Европейское христианское общество, как отмечалось выше, было достаточно рационально устроено для того, чтобы породить капитализм. Столь же рационально был строен и европейский город - то место, где в первую очередь зарождались принципиально новые отношения.


61

МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ

Как отмечал М. Вебер в книге "Город", "конституирова-ние города обусловливалось не политическим или военным интересом союза землевладельцев, экономическими мотивами основателя, рассчитывавшего на получение пошлин, налогов и других торговых доходов. Город был для него прежде всего хозяйственным, не военным предприятием... Интерес властителя города сводился только к денежным поступлениям. Если жителям города давалось этот интерес довлетворить, он обычно воздерживался от вмешательства в их дела..." В итоге бюргерство имело большую степень самостоятельности и могло сосредоточиться на экономике. Таким образом, заключает М. Вебер, "средневековый город в период господства цехов был значительно более, чем любой город античности в эпоху независимых полисов, образованием, ориентированным на доходы посредством рационального ведения хозяйства" [26, с. 424, 434].

Рациональность западного христианства вошла в соприкосновение с рациональностью городской жизни. Однако должен был еще возникнуть некий первоначальный толчок, который сделал бы достижение посюсторонних целей не просто возможным, но и этически оправданным. Протестантизм по-новому сформулировал представление о предназначении человека. Согласно этому представлению христианин в своей мирской жизни получает информацию о том, предопределен ли он Богом к тому, чтобы спастись, или же нет. М. Вебер отмечал, что в "качестве наилучшего средства для обретения внутренней веренности в спасении рассматривается неутомимая деятельность в рамках своей профессии" [25, с. 149]. Таким образом, человек начинает интенсивно трудиться не ради дохода, ради высшего спокойствия.

Концепция протестантской этики М. Вебера до сих пор вызывает дискуссии. Вопрос о том, имелись ли в других обществах имманентные причины для возникновения модернизации, еще более дискуссионен. В частности, один из авторов этих строк высказывал свои соображения о некоторых возможных имманентных причинах начала модернизационного процесса на Дальнем Востоке [191].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


62


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ


63



Однако наличие внутренних предпосылок для непосредственного старта модернизации общества совсем не обязательно. Рациональные начала, бесспорно, имманентны каждому обществу. Но катализатором перевода "потенциальной энергии" модернизации в "кинетическую" может стать и внешний фактор. На наш взгляд, в реальной жизни чаще всего именно он и срабатывает.

Основано это влияние внешнего фактора на сформулированных французским социологом Габриэлем де Тардом законах подражания. Тард ничего не писал непосредственно о модернизации, однако он обратил внимание на те механизмы, посредством которых в обществе распространяются всяческие нововведения. По его мнению, модернизацию можно считать, согласно Г. Тарду, именно подобным нововведением, поскольку социолог говорит о "всякого рода социальных явлениях: в языке, религии, политике, праве, промышленности, искусстве" [182, с. 2].

Любые изменения, происходящие в истории человечества, как следует из исследований Г. Тарда, являются следствием возникновения у людей определенных идей. Но идеи эти по преимуществу возникают в мозгу человека не самостоятельно, являются следствием подражания [182, с. 3]. Свой труд, посвященный данной проблеме, Г. Тард так и назвал: "Законы подражания".

Нововведения просто заимствуются у тех, кто же осуществил их раньше. Поэтому, как отмечал Г. Тард, "все, что есть в явлениях, представляемых человеческими обществами, социального, не жизненного и физического, будет ли то сходство или различие, имеет своею причиной подражание" [182, с. 50].

Г. Тард не развил свою мысль подробно и не исследовал конкретные факты человеческой истории. Вряд ли мы вообще можем говорить о том, что проблема преобразования обще- ства виделась им во всей ее полноте и сложности. В этом смысле труд Тарда несопоставим с исследованиями М. Вебе-ра, действительно заложившими основы теории модернизации. Однако нельзя отрицать тот факт, что все же именно Г. Тард был первым в истории ченым, который, еще не осоз-


навая важности проблемы как таковой, дал правильный подход к ее решению.

Интенсивные преобразования, начавшиеся в одном обществе, приносят свои плоды и пробуждают интерес ко всему новому у соседей. Быстрый рост благосостояния, лучшая организация производства, более совершенная система правления государством вызывают желание позаимствовать нововведения. Начинается процесс, который можно по примеру известного французского интеллектуального движения XV века назвать просвещением. Вслед за просвещением, когда же большая часть общества, а не только отдельные представители элиты, проникается идеями заимствования передовых нововведений, имеющихся у соседей, приходят и сами преобразования, которые, в зависимости от обстоятельств, могут осуществляться в форме реформ или революций.

Таким образом, появляется внешний толчок для осуществления модернизации, которая идет как бы вдогонку за модернизациями, имевшими свои собственные, внутренние источники. Большинство модернизаций в мировой истории были модернизациями догоняющими1. Именно они будут интересовать нас в данной работе.


Иногда приходится сталкиваться с прощенным пониманием того, что же такое "догоняющая модернизация". В это понятие вносится некий уничижительный смысл: мол, догонять - это значит всегда плестись в хвосте, а нам бы хотелось "догнать и перегнать". На самом же деле, говоря о догоняющей модернизации, мы говорим лишь о механизмах, вызывающих важнейшие сдвиги в обществе, отнюдь не о том, каков будет конечный результат. Догоняя соседа, общество заимствует институты, позволяющие обеспечить необходимые преобразования, не такие "частности", как темпы роста, структура экономики, характер занятости и т.д. В силу ряда причин одни догоняющие модернизации позволяли догнать и перегнать соперника, тогда как другие вынуждали все время плестись в хвосте. О том, как и почему образуются такого рода различия, речь пойдет дальше.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


64


65


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



Как правило, о догоняющих модернизациях принято говорить применительно к неевропейским обществам, пытающимся сегодня преодолеть свою отсталость, столь ярко проявляющуюся на фоне спехов Запада. Подобная традиция сформировалась, очевидно, потому, что, как отмечалось выше, теория модернизации является интеллектуальным продуктом XX столетия, точнее, его второй половины. Иначе говоря, к тому моменту, когда стало принято говорить о модернизации, Европа (во всяком случае, Западная) была же регионом модернизированным.

Однако если мы обратим внимание не на внешние моменты, на суть процесса догоняющей модернизации, то видим, что многие европейские государства при проведении необходимых преобразований также ориентировались на спехи, же достигнутые соседями. Причем это был не просто некий праздный интерес, не просто любопытство, которое приводило к заимствованию отдельных новшеств. В самой основе целого ряда знаменитых европейских реформ лежало представление о том, что важнейшей задачей для государства и общества является преодоление отставания.

Мы полагаем, что те страны, о которых идет речь в данной книге, дают нам яркий пример именно догоняющей модернизации. Для Франции ориентиром выступали Англия и Голландия, для Германии - Англия и Франция, для Австро-Венгрии - сначала Франция, затем Германия. Для стран - наследников Австро-Венгрии в период реформ 90-х гг. XX века ориентиром стал Запад в целом, как некий противовес Советскому Союзу с его хозяйственной моделью, бывшей некоторое время образцом для подражания в Центральной и Восточной Европе. Даже в период расцвета советского господства (50-70-е гг.), когда страны Центральной и Восточной Европы практически не ориентировались на западные ценности, венгерские и польские реформы в значительной степени проходили под влиянием преобразований, осуществленных в Югославии и начатых (хотя позднее прерванных) в Чехословакии.

Между странами, которые начали в свое время модернизацию, опираясь на внутренние побудительные стимулы (в частности, под воздействием формирования протестантской эти-


ки), и теми, которым пришлось их догонять после получения некоего внешнего толчка, существуют принципиальные различия, что в первую очередь и определило наш интерес именно к героям догоняющей модернизации. Дело здесь не только в размерах стран, как мы отметили в предисловии, хотя и в этом плане сопоставление Франции, Германии и Австро-Венгрии с Россией имеет очевидный интерес. Дело в том, что страны, анализируемые в данной книге, имели общие проблемы, определяемые характером развития, не только характером территории.

Как отмечал Ш. Эйзенштадт, "исторически первый тип модернизации - тот, который имел место в Англии, США, Скандинавии - предполагал, что группы, больше других ориентированные на современные ценности, были в наибольшей степени активны в экономической и культурной областях, но значительно меньше - в политической сфере... Это сочетание факторов не повторилось в ходе модернизации стран Центральной и Восточной Европы, Латинской Америки, Азии и Африки. Там активность этих групп в первую очередь обычно проявлялась в политической сфере, а не в экономической; и индустриализация часто проходила там же после появления новых политических символов, движений и после формирования системы политических требований" [336, с. 35].

Россия, бесспорно, тоже стоит перед проблемой спешного проведения догоняющей модернизации1. Влияние Запада на те процессы преобразований, которые начались у нас еще до распада Р, было огромным.

Для правящей элиты проблемой, определившей стремление к осуществлению перемен, бесспорно, стало силение военной мощи США, оказавшееся на фоне падения нефтяных цен (и связанного с этим падения экспортных доходов Р) серьезным вызовом нашему военно-промышленному комплексу.

Для зкой интеллектуальной элиты (прежде всего из научных кругов) примером, говорящим о необходимости преобразований, стали попытки осуществления хозяйственных реформ

' Сравнительно полный и весьма содержательный очерк российского догоняющего развития см. в [32] (особенно гл. II).


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


66


67


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА 8 ДОГОНЯЛКИ



в странах Центральной и Восточной Европы, постепенно внедрявших все больше рыночных элементов в ту экономику советского типа, которую они сформировали у себя сразу после становления коммунистических режимов.

Для широких слоев населения (во всяком случае, в крупных городах) вызовом стало распространение западных стандартов потребления. В 70-х гг., после длительного периода бурного экономического роста, даже те европейские страны, которые сильно пострадали от минувшей войны, оказались, по меркам общества массового потребления, на голову выше Советского Союза. Западные стандарты проникали к нам через импорт потребительских товаров, оплаченный в 70-х гг. нефтедолларами; через западные кинофильмы, все чаще появлявшиеся на наших экранах; через модные журналы, передававшиеся из рук в руки "продвинутой публикой"; через редкие, но все же ставшие вполне реальными поездки рядовых граждан за рубеж.

Возможно, определенным признаком распространенности западных стандартов потребления стал невиданный спех сериала "Семнадцать мгновений весны", в котором главный герой жил в ютном загородном доме с камином, ездил на персональном автомобиле, носил элегантную одежду, посещал рестораны, работал в отдельном кабинете, играл в теннис и т.д. Обаяние Штирлица было связано не столько с выполнением им патриотической функции, и даже не столько с положительными чертами его личности, сколько с тем, что он был в 70-х гг. представителем того образа жизни, который становился привлекательным для миллионов.

Общество быстро созревало для модернизации. Однако позаимствовать модернизацию - это совсем не то же самое, что позаимствовать моду на костюм, форму автомобиля или архитектурный стиль. Процесс осуществляется более сложным путем, который Г. Тард проанализировать не сумел. Для него подражание представляло собой всего лишь род гипнотизма [182, с. 89], явления чрезвычайно модного в конце XIX века, когда он писал свою книгу. Однако сказать о некоем гипнотизме, воздействующем на общество,- значит фактически не сказать ничего.



. Тойнби

Впоследствии многие авторы предлагали более дачные, нежели у Тарда, формулировки для того, чтобы охарактеризовать, по сути дела, то же самое явление. Так, например, Д. Лернер специально для научного анализа процесса модернизации ввел понятие "эмпатия". "Внутренний механизм, посредством которого у нового мобильного человека появляется возможность эффективно функционировать в меняющейся обстановке,- формулировал Д. Лернер,- называется эмпатия. Если сказать проще, эмпатия - это способность видеть себя на чужом месте... Высокая способность эмпатии является стилем жизни, свойственным современному обществу" [425, с. 50].

С. Хантингтон исследует интересующую нас проблему применительно к процессу подражания в сфере осуществления политических изменений, в частности демократизации. Он предлагает сразу несколько терминов, помогающих понять, почему демократизация одного общества способствует демократизации соседнего. С. Хантингтон говорит о демонстрационном эффекте, об эффекте "инфицирования", о диффузии, о подражании, об эффекте "снежного кома" и даже об эффекте домино [223, с. 113].

Наверное, можно предложить и другие термины, причем каждый из них может быть лучше приспособлен для исследования той или иной проблемы. Однако мы полагаем, что по-настоящему серьезную научную концепцию, объясняющую, каким образом в том или ином обществе под воздействием внешних факторов происходят качественные социальные изменения, разработал известный английский историк Арнольд Тойнби в своей книге "Постижение истории". А. Тойнби не просто говорил о подражании, как это делал Г. Тард. Речь шла, по сути дела, о таком "подражании", от которого просто нельзя отказаться. Иначе говоря, общество не вольно в решении вопроса о том, позаимствовать ему у соседей некое нововведение или нет. Отказ от заимствования просто вызывает гибель консервативной системы.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


68


69


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



Концепция А. Тойнби получила название "вызов-и-ответ". Суть ее состоит в том, что некий внешний вызов пробуждает в обществе внутренний творческий импульс, который же становится непосредственным стимулом для осуществления преобразований [188, с. 108]. Субъект, подвергнувшийся внешнему вызову, сначала переходит из состояния пассивности в состояние активности. Затем он проходит через сложный внутренний кризис. Наконец в результате воздействия кризиса осуществляется перемещение на новый качественный ровень

развития.

В древности фактором внешнего воздействия, динамизирующим то или иное общество, могли стать определенные природные изменения. Например, неблагоприятная для жизни природная среда заставляла приспосабливаться к ней и внедрять определенные нововведения. Однако применительно к проблеме модернизации данный фактор, думается, имеет второстепенное значение.

Важным внешним фактором, воздействующим на динамизм того или иного общества, может быть, например, поражение в войне или гроза завоевания со стороны соседа. Понятно, что в этом случае стремление подражать, стремление позаимствовать у соседа то, благодаря чему он стал столь сильным и опасным, оказывается более чем мотивированным. Подобный стимул, побуждающий к осуществлению модернизации, играл, например, большую роль в XIX веке.

Однако внешним фактором воздействия может стать не только реальная или потенциальная гроза безопасности, но и социально-экономические спехи соседа. Этот фактор особенно актуален в настоящее время, когда информационный поток становится столь насыщенным, что же не требуется связанных с войной катастрофических последствий для формирования сначала у элиты общества, затем и у широких слоев населения представления о собственной отсталости и о необходимости заимствований. В XX веке догоняющая модернизация осуществляется в основном под воздействием именно такого рода вызова.

. Тойнби использовал концепцию "вызов-и-ответ" для того, чтобы показать механизм генезиса различных цивилиза-


ций. Вопрос осуществления модернизаций, который фактически является частным по отношению к вопросу о генезисе цивилизаций Тойнби непосредственно не интересовал. Однако методология английского историка может использоваться для анализа и интересующего нас в данной работе вопроса.

Фактически классический подход, сформулированный в работе А. Тойнби, был взят на вооружение одним из ведущих исследователей модернизации, олтом Ростоу, отмечавшим, что "обычно предпосылки к подъему в ходе новой истории создавались не на внутренней основе, в силу внешнего давления более развитых обществ. Эти вторжения - в буквальном или переносном смысле - давали толчок к разложению традиционных обществ или скоряли же начавшееся разложение. Кроме того, они вызывали у людей идеи и чувства, подсказывавшие новые формы общества в противовес традиционным, но исходя из основ старой культуры" [170, с. 18-19].

Далее У. Ростоу развивает свою мысль и показывает, как и почему вызов, брошенный тому или иному обществу, приводит к осуществлению конкретных экономических и политических изменений. "Люди, стоявшие у власти или имевшие влияние,- приходит к выводу исследователь,- стремились выкорчевать традиционные основы жизни не потому, главным образом, что ожидали величения дохода, потому, что традиционное общество не смогло или, как можно было предвидеть, не сможет защитить их против уничтожения со стороны иностранцев" [170, с. 46].

Данный вывод не следует, очевидно, трактовать слишком прощенно. Для ведущих реформаторов часто идеи преобразований, общественного прогресса, счастья народа и т.д. имеют самостоятельную ценность, но если рассматривать состояние элиты в целом, то она оказывается ориентированной на реформы только в том случае, когда не видит возможности сохранять традиционный образ жизни.

В наиболее яркой форме мы можем видеть действие данного механизма на примере хозяйственных реформ, осуществленных в Пруссии в период наполеоновского нашествия, когда выживание династии Гогенцоллернов оказывалось в прямой зависимости от способности короля дать зеленый


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


70


71


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



свет назревшим преобразованиям. Другой пример - политические реформы, проведенные в Германии после поражения, понесенного в Первой мировой войне, также реформы, проведенные в тот же период в странах - наследниках Австро-Венгрии. Они, бесспорно, имеют самую непосредственную связь с печальными последствиями затеянной в августе 1914 г. авантюры.

Если взять страны, которые мы непосредственно не рассматриваем в данной книге, то к числу преобразований, напрямую вытекающих из военных поражений, можно отнести реформы Кемаля Ататюрка, превратившие отсталую исламскую Турцию в динамичное светское государство, также два этапа модернизации в Японии: во-первых, во времена революции Мэйдзи (когда Запад впервые показал японцам свою мощь), и, во-вторых, после атомной бомбардировки 1945 г.

Конечно, конкретные механизмы осуществления модернизации могут быть и другими. Все же чаще гроза не подходит столь близко к границам страны, как в отмеченных выше случаях, но значение внешнего вызова все равно остается огромным.

Свою интерпретацию концепции А. Тойнби дал применительно к процессу индустриализации Александр Гершенкрон. Он анализирует ситуацию, в которой речь не идет о непосредственной грозе политическому режиму или некой стоящей у власти элите, но, тем не менее, быстрое величение экономического разрыва между странами заставляет отстающую державу начинать процесс решительных преобразований, дабы не иметь серьезных политических проблем впоследствии.

Естественно, между различными странами всегда существует некоторый количественный разрыв, измеряемый, скажем, размером ВВП на душу населения. Сам по себе этот разрыв не может обусловить начало модернизации в отстающей стране. Но если, как отмечал А. Гершенкрон, промышленное развитие достигает больших масштабов, напряжение между сохранением старых, доиндустриальных словий существования и выгодами, ожидаемыми от проведения индустриализации, становится достаточно сильным, чтобы преодолеть стоящие на пути преобразований препятствия и освободить силы


для промышленного прогресса. Применительно к концепции А. Тойнби можно заметить, что развитие индустриализации в соответствии с подобной схемой есть не что иное, как быстрое увеличение масштабности ответа вслед за тем, как соответствующие масштабы принял брошенный стране вызов [354, с. 11].

Таким образом, принимающая вызов страна может либо непосредственно стоять перед внешней угрозой, либо сталкиваться с быстрым экономическим рывком соседа, означающим возможность возникновения подобной грозы впоследствии. В последнем случае ответ на брошенный стране вызов дает, естественно, не только элита, чувствующая опасность для своего будущего. Ответ дает значительная часть общества, поскольку спех соседа порождает заимствование эффективной деловой практики, престижной культуры поведения, новых стандартов потребления и т.д. и т.п.

В дальнейшем мы еще неоднократно будем анализировать те вызовы, которые бросали своим соседям европейские страны, и те ответы, которые они на них получали. Сейчас же обратим внимание, пожалуй, только на то, каким образом частвовала в работе механизма "вызов-и-ответ" наша страна. Т. Парсонс справедливо отмечал, что "с конца XV века Россия все больше внедрялась в европейскую систему, особенно в войнах против Французской революции и Наполеона и при становлении вслед за ними в Европе "консервативной" межгосударственной системы" [148, с. 164].

В свете данного сближения с Европой первые попытки осуществления модернизации можно отнести же к деятельности ориентировавшегося на зарубежный опыт "кружка молодых друзей" императора Александра I. Вскоре после завершения периода войн, но явно под их воздействием попытку прийти к власти для осуществления модернизации (в том виде, как они это понимали) предприняли декабристы. В свою очередь, активность находящейся в тесном культурном взаимодействии с Европой образованной части российского общества оказала воздействие на императора Николая I и на ту работу, которую осуществлял по его поручению для подготовки, преобразований генерал П. Киселев.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ 72

Все эти процессы были скорены поражением, которое понесла Россия в Крымской войне. Дальнейшая модернизация страны оказалась связана в первую очередь с отменой крепостного права, также последовавшими за экономической либерализацией политическими и судебными реформами. Однако думается, что не только военное поражение, но и общая интеллектуальная атмосфера-50-60-х гг. оказала воздействие на позитивные преобразования эпохи Александра II. Не является случайностью тот факт, что самые глубокие российские реформы совпали по времени с расцветом европейского либерализма и фритредерства.

Модернизация России шла во второй половине XIX столетия то быстрее, то медленнее. глубление преобразований началось же в XX веке, практически сразу же после того, как страна потерпела поражение в войне с Японией. Столыпинская аграрная реформа стала одним из наиболее значительных модернизационных начинаний в предреволюционный период. Да и сама революция, имевшая, правда, весьма печальные последствия, началась на пике военных трудностей, когда многие представители российской элиты считали необходимым осуществление коренных преобразований.

Если перейти от времен Российской империи к сравнительно недавнему прошлому, то следует сказать, что перестройка в Р, как же отмечалось выше, началась тогда, когда США наметили осуществление радикальной программы перевооружения (так называемая СОИ - стратегическая оборонная инициатива). К этому можно добавить, что к середине 80-х гг. же явно определились наши неудачи в Афганистане. Таким образом, Советский Союз получил вызов извне и должен был в той или иной форме на него ответить.

История дает нам много примеров действия механизма "вызов-и-ответ", потому исследователи, занимающиеся проблемой модернизации, как правило, не отрицают его существования. Однако при этом остается еще вопрос: существуют ли в дополнение к внешнему вызову какие-либо внутренние факторы, заставляющие традиционное общество начать движение к современности?


73


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА Ва ДОГОНЯЛИа

При ответе на этот вопрос единства мнений, как правило, не наблюдается. Известны различные концепции, объясняющие догоняющую модернизацию с большей или меньшей степенью убедительности. Мы не стремимся сейчас глубляться в данную дискуссию, водящую от главных проблем книги, однако один момент следует все же выделить в обязательном порядке. "Хотя контакты с технологически развитыми обществами есть необходимое словие быстрого технологического прогресса,- отмечал Э. Хэген,- подобный прогресс не происходит только лишь благодаря контакту... Страны с низким ровнем дохода не могут просто имитировать технику, используемую на Западе; технологические программы в этих странах требуют от человека не меньшей степени креативности, чем от человека западного. Инновации требуют не только технологических изменений, но и социальных...Таким образом, возникновение определенных изменений является делом не отдельного индивида, но одной или даже нескольких социальных групп, причем совсем не тех, которые находятся в лучшей позиции относительно контактов с Западом или же доступа к знаниям и капиталу" [370, с. 34-35].

Введение понятия креативности предполагает несколько иной методологический подход, нежели тот, который мы использовали ранее. Э. Хэген исходит из представления о том, что созидание чего-то принципиально нового в любом случае может быть доступно лишь некой особой категории людей, качественно выделяющихся на фоне основной массы. Без внутреннего импульса никто ничего нового создать не сможет, сколько бы он ни смотрел на соседа и сколько бы ни завидовал его спеху.

Данное положение не бесспорно. Вряд ли его вообще можно бедительно обосновать. Тем не менее, оно заслуживает определенного внимания. Если встать на позицию Э. Хэгена, то для объяснения причин догоняющей модернизации обязательно нужно понять, какого же рода социальные изменения происходят в традиционном обществе, независимо от вызова со стороны. Посмотрим, каким же образом этот автор развивает свой подход.


74

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

"Основной причиной изменений является то, что у части членов некоторых социальных групп появляется ощущение, что их жизненные цели и ценности не важаются другими группами общества - теми, которых сами они важают и чье мнение ценят. Удовлетворение, получаемое всяким человеком от его деятельности, частично зависит от статуса, с этой деятельностью связанного. Он необязательно должен быть высоким, но он должен соответствовать данному человеку и должен признаваться всеми остальными... Статус определяется не только экономической деятельностью, но всем, что человек делает и во что верит, всем комплексом взаимоотношений с другими людьми и с невидимыми силами, перед которыми он преклоняется" [370, с. 185].

Иначе говоря, если человек привык иметь определенный статус в обществе, но вдруг, в силу каких-то причин, становится изгоем, он не сможет ощущать довлетворение от своего существования даже в том случае, если его бизнес функционирует нормально. Однако такого рода дары по статусу являются хотя и не частым, но все же временами встречающимся в традиционном обществе явлением. Причины могут быть различными. Это и силовое давление, связанное, например, с возвышением одних кланов и опалой других. Это и отрицание обществом ценностных символов некой группы (обычно религиозной), оказывающейся в итоге на диссидентских позициях. Это и несоответствие статусных символов, возникающее, например, в ситуации, когда торговцы или банкиры реально обладают огромным весом в обществе, но при этом отторгаются нобилитетом по причине их низкого происхождения. Это и закрытие человеку доступа в некое новое общество, что чрезвычайно важно, скажем, для мигрантов [370, с. 187-190].

Реакцией любого человека на факт превращения в изгоя становятся негодование, ярость, а впоследствии - моральная деградация и выход (формальный или неформальный) за пределы своего коллектива. Человек в итоге оказывается жалок и несчастен. Однако невозможность нормально развиваться в рамках традиционной парадигмы волей-неволей заставляет искать какие-то новые пути, заставляет идти не там, где шли отцы и деды. То, что немодернизированный человек в


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ

принципе не способен делать, изгой делает в силу своего особого положения, превращаясь тем самым в креативную личность, которая впоследствии создает современное общество или, во всяком случае, продвигает его по направлению к современности [370, с. 200-]1.

Группы, состоящие из креативных индивидов, как бы оказываются пионерами модернизации. Таких групп в истории можно выделить довольно много. Это протестанты в Европе и раскольники в России. Это евреи на Западе и китайцы в целом


1 Э. Хэген предложил интересное (находящееся на стыке социологии, этнографии, экономики и психоанализа) объяснение работы механизма, посредством которого формируется креативная личность. Изменение связано со сменой поколений, поскольку лишь сын ставшего изгоем и деморализованного отца способен при определенных обстоятельствах оказаться созидателем. Важнейшим моментом в развитии данного процесса является прохождение ребенком эдипальной стадии развития, на которой он вступает в соперничество с отцом за свою мать.

При обычном развитии событий ему трудно одержать победу над отцом, но в описываемой ситуации, когда соперник нижен и деморализован, сын добивается некоторого успеха. Тем не менее у него остается ощущение неопределенности победы, поскольку отец, бесспорно, сильнее его во всех отношениях. Из этого проистекает постоянное чувство беспокойства относительно того, действительно ли он способен в полной мере контролировать положение дел. Лучший способ преодолеть беспокойство и получить довлетворение от жизни - достигать своей цели. Поэтому сын начинает предпринимать постоянные "эксперименты", нацеленные на то, чтобы проверить свою способность "завоевывать" мир. В ходе этих "экспериментов" он же не идентифицирует себя с отцом, как делал бы обыкновенный ребенок, ищет для идентификации иную, более сильную личность. Таким образом, этот человек живет совершенно новой, динамичной жизнью, никак не может спокоиться - и подобное состояние рождает креативность.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


76


77


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



ряде восточных обществ. Это мигранты второй и третьей волн в США (ирландцы, итальянцы, евреи и др.), которых потомки переселенцев, прибывших на "Mayflower", знать не желали.

Затем же - вторым эшелоном, идущим за пионерами,- к современности начинают двигаться остальные члены общества. Но без тех групп, которые, благодаря своему несчастью, стали созидателями, это движение было бы невозможно.


ГОНКА ЗА СОВРЕМЕННОСТЬЮ:

КТО БЫСТРЕЕ?

Если вновь обратиться к нашему сравнению модернизации с рекой, то можно сказать, что мы рассмотрели причины, по которым река течет и давит на плотину. Теперь же следует взглянуть на факторы, которые определяют, как быстро и в какой конкретно форме эта плотина будет прорвана. Иначе говоря, мы посмотрим на то, что отличает концепцию модернизации от прощенной и не учитывающей сложности общественного развития концепции вестернизации.

На характер и темпы модернизации влияют в основном следующие факторы.

- Во-первых, имеющиеся в обществе традиции, определяющиеся господствующей религией или особенностями исторического развития.

Модернизация никогда не может начинаться на голом месте, Лишь в теории мы способны сформулировать некое чистое модернизированное общество, отвечающее всем необходимым критериям и принципиально отличающееся от общества традиционного. На практике же каждый социум начинает движение к современности с различных исходных позиций, т.е. с того конкретного места, на которое именно он пришел в ходе многовекового исторического развития. В итоге получается так, что одни участники забега могут рвануть со старта, пользуясь еще и силой попутного ветра, тогда как другие - бегут против ветра, да еще с подвешенной у пояса гирей.


Выше мы же говорили о том благоприятном воздействии, которое Реформация оказала на движение к современности. Распространение протестантской этики способствовало осуществлению первых модернизаторских шагов. Но есть и прямо противоположный пример влияния религии.

Например, в исламских обществах существует религиозный запрет на осуществление ссудных операций. В результате потребности модернизации (создание развитой банковской системы) вступают в противоречие с фундаментальными ценностями данного общества, потому выбор между прошлым и будущим оказывается особенно сложен. Если христианскому обществу далось практически полностью преодолеть противоречие между развитием кредита и требованиями церкви еще на заре нового времени, то ислам вынужден буквально в самые последние десятилетия создавать специальную систему банков, в которой формально отсутствует ссудный процент.

Если религиозная специфика тормозит модернизацию ислама, то определенные особенности других обществ, наоборот, помогают скорению процесса преобразований. В ряде модернизирующихся стран, например, существовала многолетняя традиция культурного заимствования. Например, в Японии была традиция культурного заимствования из Китая, что помогало перенимать достижения Запада после революции Мэйдзи. Неудивительно, что Япония в XX веке сотворила своеобразное экономическое чудо.

Своя специфика, бесспорно, есть в этом плане и у России. Хотя наша страна относится к христианскому миру и в этом смысле может легко вступать в культурный контакт с Западом, церковный раскол XI века, отход от Рима и некоторые традиции православия долгое время затрудняли ход модернизации. Скажем, в отличие от государств Центральной и Восточной Европы, в которых сегодня сформировалось практически однозначное представление об их принадлежности к Европе, российское общество расколото на тех, кто чувствует родство с западными культурными традициями, и на тех, кто предпочитает осознавать свою особость. Подобный раскол в прошлом отличал и многие европейские страны, но так долго, как у нас, он, пожалуй, не сохранялся нигде.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


78


79


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



Во-вторых, характер того исторического периода, в который началась модернизация данного общества.

Примерно то же самое, что мы сказали относительно традиций, можно сказать и относительно времени начала модернизации. В этом смысле тоже нет никакого "голого места". Напротив, всегда существуют некие веяния эпохи, которые обязательно скорректируют вектор развития. Изучая движение обществ к современности, мы должны постоянно держать в памяти тот факт, что модернизация - это отнюдь не единственное, о чем думает человек. Он хочет стать счастливым, хочет странить разрыв между реальной действительностью и имеющимися у него ожиданиями, хочет сформировать в своем сознании некую картину идеального общества, которое потом мог бы создать на практике.

В определенной степени действия, которые предпринимаются в данном направлении, основаны на трезвом расчете. Но следует учитывать и то, что, несмотря на постепенную рационализацию мышления, в сознании человека остается место также для иррациональных ожиданий. топические картины счастливого будущего перемешиваются с конкретными планами лучшения своего материального положения. В итоге модернизация может отступать под давлением других тенденций, временно берущих верх, может, напротив, резко скоряться, когда поле для продвижения оказывается расчищенным.

Думается, что именно сейчас у нас на дворе эпоха, благоприятная для скорения. Мы имеем многочисленные примеры того, как модернизация преображала старую жизнь. Мы можем наглядно видеть, что в современных обществах решены многие проблемы, казавшиеся сто лет назад разрешимыми лишь в рамках реализации неких проектов, на самом деле оказавшихся топическими. Мы способны непосредственно изучать опыт целого ряда модернизированных стран и делать в связи с этим рациональные выводы относительно наших возможностей.

Если вокруг же существует множество образцов спешной модернизации, как, например, на рубеже XX-XXI веков, то есть больше шансов, что догоняющая модернизация в данном обществе пойдет быстрее, чем в том случае, когда оно в


основном окружено более отсталыми народами. В этом смысле спех модернизации в современной России оказывается более вероятен, чем спех модернизации в России рубежа XIX-XX столетий. Не случайно у нас сегодня практически даже среди левых политических сил нет сторонников всеобъемлющей государственной собственности и всеобъемлющего централизованного регулирования экономики.

Если же господствующие в мире идеи предлагают некую альтернативу модернизации, то спех данного процесса оказывается более сомнителен, нежели в ситуации, когда господствующие идеи оказываются созвучны процессу перехода к современности. Например, модернизация в Европе эпохи повального влечения социализмом имела значительно меньше шансов на спех, чем в период, когда радикальный социализм себя дискредитировал, на передний план вышли идеи государства всеобщего благоденствия.

Примерно то же самое можно сказать и о начальном периоде европейской модернизации. Пока в головах правящей элиты господствовали представления о том, что разумные повеления монарха, желающего блага своим подданным, обязательно влекут за собой позитивные следствия, трудно было ожидать спеха рыночных преобразований. И лишь по мере распространения в Европе идей Адама Смита словия для осуществления модернизации стали качественным образом меняться.

В-третьих, степень легитимности элиты, стремящейся к модернизации.

О наличии благоприятных или неблагоприятных исторических словий можно говорить и в более узком смысле. Общество должно признавать право тех, кто его модернизирует, на совершение столь широкомасштабного и, как правило, довольно-таки жестокого "эксперимента". При отсутствии подобного признания прав реформы могут вызвать отторжение просто потому, что обществом отторгаются сами реформаторы.

Если модернизация начинается в тот момент, когда открылось, как выразился в свое время Лешек Бальцерович, "окно политических возможностей" (например, в период высокой популярности тех политических сил, которые настроены


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


80


81


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



на реформы), вероятность ее спеха значительно больше, чем если она начинается в неблагоприятной для преобразований политической ситуации.

Например, в Польше на рубеже 80-90-х гг. XX века благодаря спеху "Солидарности" окно политических возможностей было широко распахнуто. Политический режим "Солидарности", пришедшей на смену коммунистам, сумел в начале 90-х гг. осуществить серьезные преобразования, поскольку степень его легитимности была столь высока, что ему простили даже жесткие действия, осуществленные в рамках стратегии шокотерапии. А ведь еще буквально за год до этого разумные реформаторские начинания совершенно не поддерживались обществом, так как исходили от дискредитировавшей себя коммунистической элиты, пусть даже и реформировавшейся.

В Аргентине рубежа 70-80-х гг. рыночные преобразования, ориентированные на явный спех соседей - чилийских реформаторов, совершенно не проходили, поскольку инициировались крайне непопулярной генеральской властью, развязавшей так называемую "грязную войну" против общества, затем еще и вязшей в Фолклендском конфликте. Зато через 10 лет реформы были поддержаны, так как исходили от пользующегося широкой поддержкой народа перониста-попу-листа Карлоса Менема.

Примерно то же самое можно сказать и о российских событиях. Например, царский режим в России рубежа ХХ-ХХ веков стремился к модернизации, но был же не легитимен, потому его цели не воспринимались обществом как свои собственные. Нелегитимным был и "экономический режим" премьер-министра Валентина Павлова в первой половине 1991 г., хотя, судя по некоторым действиям кабинета, тогда речь действительно могла идти о проведении экономических реформ. Но демократический режим, становившийся после распада Р, был фактически обществом признан, хотя, бесспорно, степень его легитимности была значительно ниже, чем степень легитимности польской "Солидарности", что и определило, в частности, умеренный характер российских преобразований на фоне преобразований, осуществленных в Варшаве.


В-четвертых, состояние национально-этнических проблем в обществе.

Если общество зависит от своего прошлого в плане распространения идей и верований, то зависит оно от этого прошлого и в плане прохождения конкретных государственных границ. До эпохи формирования национальных государств эти границы часто складывались в зависимости от целого ряда частных исторических обстоятельств. В результате этого одни народы начинали движение к современности, будучи отделены с помощью государственных границ от соседних народов, тогда как другим приходилось это делать в составе многонациональной империи.

Многонациональная страна, раздираемая разного рода противоречиями, как правило, не может сконцентрироваться на задачах модернизации, поскольку они всегда отходят на второй план (например, подобное положение было характерно для таких империй, как Австро-Венгрия или Россия, в последнее время - для Советского Союза и Югославии). Отдельные народы стремятся к обретению независимости, зачастую полагая, что с распадом многонационального государства все экономические проблемы у них "рассосутся" сами собой либо, по крайней мере, не останется никаких серьезных препятствий на пути их решения.

Еще одна проблема, характерная для многонационального государства, состоит в том, что объединение "под одной крышей" народов с разным ровнем экономического и культурного развития приводит к замедлению темпов движения к современному состоянию у "передовиков" на фоне отставания, объективно происходящего у представителей арьергарда. Так, например, в истории Югославии явно можно выделить период, когда развитие сильно вестернизированной Словении тормозилось из-за того, что вес этой крохотной республики в политической жизни страны был невелик. В меньшей степени нечто подобное можно сказать об Эстонии, Латвии и Литве, находившихся в составе Р, но тем не менее для этих республик пребывание в составе гигантского государства явно было слишком обременительным.

В мононациональной стране модернизация осуществляется значительно быстрее. Здесь не на кого списывать промахи,


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


82


83


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



нет имперской нации, отвечающей за все (типа немцев в Австро-Венгрии, сербов в Югославии, русских в Российской империи и в Р). Если же перед народом стоит задача формирования нации, которая отождествляется с задачей модернизации, то преобразования осуществляются даже скоренными темпами {например, так происходило развитие в странах Балтии).

В-пятых, степень централизации государственной власти и возможности доведения до конкретных мест решений, принимаемых реформаторами в рамках осуществления модернизационной политики.

Еще одно объективно присущее каждому обществу обстоятельство - это характер взаимоотношений между центром и периферией. Власть может быть строена таким образом, что всякие решения беспрекословно реализуются бюрократией. Но может иметь место такая ситуация, при которой центр нелегитимен даже среди тех, кого наняли для исполнения приказаний, поступающих сверху.

Если общество сильно децентрализовано и власть в центре не обладает ресурсами для того, чтобы осуществлять принимаемые ею решения, то модернизация пойдет медленно и неравномерно. В одних регионах преобразования будут более существенными, чем в других,- которые возглавляются консервативными руководителями, имеющими возможность принимать собственные решения, вступающие в противоречие с решениями, идущими из центра.

Скажем, реформа Тюрго во Франции XV века в значительной степени тормозилась парламентами отдельных городов, несмотря на то что сам реформатор некоторое время пользовался безусловной поддержкой монарха. Во время революции принимаемые в Париже решения тем более не были обязательными для исполнения в провинции, живущей фактически своей отдельной жизнью. Зато в Пруссии исполнительность бюрократии была почти близка к идеалу. Более того, в рамках сформированного Пруссией таможенного союза Берлину давалось даже проводить свою рыночную идеологию в соседних государствах, формально обладающих самостоятельностью.


В Австро-Венгрии сложилось такое положение дел, что еще даже до распада империи позиция имперской столицы могла игнорироваться в ее венгерской части. Движение к протекционизму в Будапеште шло быстрее, чем в Вене. И это несмотря на то, что внешнеэкономическая деятельность относилась скорее к тем направлениям политики, которым следовало оставаться едиными для дуалистического государства.

Похожая ситуация столкновения центра и периферии возникла и в России 90-х гг., когда возможности развития рынка и демократии были качественно различны - например, в Москве и Ульяновске, в Петербурге и Владивостоке, в Новгороде и Краснодаре. Ряд регионов ограничивал свободу торговли, облагал производителей дополнительными поборами, создавал неприемлемые словия для иностранных инвесторов и т.д. Центр долгое время не способен был ничего сделать с этой региональной самостоятельностью.

В-шестых, характер и ориентация политических лидеров общества.

Выше мы вели речь об объективных факторах, определяющих скорость и спех проведения модернизации. Но свою роль играют в этом процессе, естественно, и факторы субъективные. Вне зависимости от того, какие идеи господствуют в обществе, в голове конкретного политического лидера порой доминируют совершенно иные взгляды. Конечно, представления лидера не могут быть полностью оторваны от представлений народа (тогда бы он просто не стал лидером), но отрыв в ту или иную сторону вполне может иметь место. Иначе говоря, лидер способен тянуть общество за собой, ускоряя его движение, или же толкать страну обратно, тем самым тормозя развитие.

Например, если популярные политические лидеры настроены на осуществление преобразований, то модернизация может идти даже в том случае, когда общество в целом еще живет прошлым и не осознает всего значения данного процесса. И напротив, если популярен консервативный лидер, то темпы модернизации замедляются даже в относительно готовом к ней обществе.

Пруссия начала XIX века была одним из отсталых по германским меркам государств. Взгляды рейнской Германии в


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

84

целом были значительно более ориентированы на модернизацию. Однако политическая элита Пруссии, состоявшая в основном из выходцев с берегов Рейна, опираясь на непререкаемый авторитет монарха, смогла сделать для страны гораздо больше, чем определялось объективными обстоятельствами. В то же время в соседней Австрии "убогость" (по выражению Наполеона) императора Франца (да и его преемника) определила как минимум пару десятилетий отставания в реформах.

Похожим образом развивались события последнего времени и на постсоветском пространстве. Например, реформы в России поддерживались как Борисом Ельциным, так и Владимиром Путиным, в Белоруссии, качественно не отличающейся по своему менталитету от России, они замедлялись Александром Лукашенко.

Бывают также яркие примеры того, как в течение короткого промежутка времени смена лидеров страны определяет радикальный поворот в экономической политике, хотя состояние умов в обществе, естественно, не могло за столь короткий срок измениться качественным образом. Сальватор Альенде в Чили готов был вести страну к самому радикальному варианту социализма, тогда как пришедший после него к власти генерал Августе Пиночет сумел обеспечить проведение одной из самых впечатляющих в истории XX века либеральных экономических реформ.

Итак, как мы выяснили, темпы модернизации могут существенным образом различаться в зависимости от конкретных словий, в которых находится та или иная страна. Теперь попробуем проанализировать ситуацию, определяющую возможный срыв всего процесса движения к современности и временную приостановку модернизации.

У. Ростоу в ставшей классической работе о стадиях роста ссылался на исследования Лоренса Барсса, который высказал предположение о том, что модернизация проходит в своем развитии две различные фазы. Первая фаза характеризуется тем, что, хотя правящая политическая коалиция желает видеть плоды модернизации, ее деятели слишком отягчены интересами и привычными рамками мышления традиционного общества, чтобы решиться на столь необходимые в этом слу-


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ

85


чае радикальные шаги. Но через некоторое время, в конце концов, к власти приходит поколение людей, которые не только заинтересованы в обретении национальной независимости, но и готовы создать современное, основанное на развитии городов общество. Эту вторую фазу переходного общества Барсе называет "трансформацией" [170, с. 50].

У. Ростоу

Далее У. Ростоу развил заинтересовавшую его мысль Барсса и проанализировал словия, необходимые для того, чтобы новое поколение, точнее, реформаторская элита, представляющая это поколение, действительно смогла бы прийти к власти. Естественно, существуют условия, проанализированные еще М. Вебером и состоящие в том, что модернизации способствуют новые этические ценности, определяющие формирование принципиально иной трудовой этики (протестантской, в частности). Но, как отмечал У. Ростоу, "для появления такой элиты необходимы, по-видимому, не только соответствующая система духовных ценностей, но и два дальнейших словия: 1) новая элита чувствует, что традиционное, менее влиятельное общество, частью которого она является, закрывает для нее обычную дорогу к престижу и власти; 2) традиционное общество становится достаточно гибким (или слабым), позволяя своим членам стремиться к материальной выгоде (или политической власти) и предпочитать путь восхождения своему прежнему существованию" [170, с. 80].

Предложенная модель, на наш взгляд, действительно отражает имеющее место в ходе модернизации процессы.

Если рассмотреть подробнее первую фазу Барсса, то для Франции, например, она характеризовалась попыткой осуществления реформ Тюрго, от которого Людовик XVI ждал


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


86


87


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



достижения значительных экономических результатов (прежде всего, в фискальной сфере), хотя готовности к кардинальной трансформации общества Версаль в тот момент не имел (что и обусловило крах реформы). Новое поколение, ориентированное в полной мере на модернизацию, появилось во Франции лишь в эпоху Великой французской революции, крепилось с приходом к власти Наполеона.

Похожим образом развивалось дело и в Австрии времен Иосифа II. Поскольку у руля преобразований стоял сам император, в стране появились явные признаки трансформации, однако отсутствие той элиты, необходимость которой описывал У. Ростоу, привело сразу после смерти монарха к серьезному откату и приостановке движения вперед примерно на полстолетия.

В России первая фаза характеризовалась попытками кружка молодых друзей императора Александра Iа реформировать страну. В этой же связи можно рассмотреть реформаторские планы М. Сперанского и восстание декабристов. Однако вплоть до начала второй половины XIX столетия невозможно говорить о формировании по-настоящему реформаторской элиты общества.

Таким образом, приостановка модернизации может происходить на самой ранней ее стадии, когда общество в целом к преобразованиям еще не готово и попытки продвижения вперед определяются силиями отдельных интеллектуалов, обогнавших страну в своем развитии. Особых трудностей для понимания такого рода приостановка модернизации не представляет. Гораздо сложнее разобраться в том, почему после десятилетий успешного продвижения вперед некоторые общества вдруг срываются и модернизация делает весьма неожиданный для многих вираж.

Специальный анализ проблемы такого рода провел Ш. Эй-зенштадт. Он отмечал, что в тех странах, в которых по модернизации наносились значительные дары, отмечался "заметный разрыв между требованиями различных групп - партий, отдельных клик, бюрократий, армии, региональных элит - и тем ответом, который на них давался, т.е. разрыв между тре-


бованиями и способностью центральной власти работать с ними... Силовые позиции этих отдельных групп давления заметно выросли в ходе осуществления модернизации. Эти группы больше не могли подавляться, их требования - отрицаться... Однако возможности, посредством которых эти требования могли бы быть транслированы в конкретную политику, были весьма ограничены...

С формальной точки зрения институты, необходимые для агрегирования выдвигаемых требований и формулирования соответствующей политики, в этих обществах существовали - центральная исполнительная власть, администрация и законодательные органы, с одной стороны, также различные партии - с другой. Но они не были способны эффективно функционировать..." [336, с. 52].

Яркий пример такого рода срыва модернизации дает нам Германия. Она прошла в первой половине XIX столетия через сравнительно спешный этап осуществления преобразований, добилась серьезных экономических спехов и сумела обеспечить политическое объединение. Однако с конца 70-х гг. XIX века кажущееся единство общества нарушилось, противоречия между разного рода интересами стали все более и более ощутимыми, потому, несмотря на формальное наличие всех необходимых институтов, власть оказалась неспособна регулировать возникающий кризис. В этой связи авторитарная власть предпочла, так и не разрешив противоречий, повести общество в направлении, существенно отличающемся от того, которое было избрано в начале века. В конечном счете развитие кризиса нашло свое отражение в усиленной милитаризации общества, нарушении нормальной структуры экономики и переходе к тоталитарному режиму, фактически несовместимому с дальнейшим ходом модернизации.

Похожим образом обстояло дело и в Австро-Венгрии. Формирование элиты, способной осуществлять модернизацию, пришлось там в основном на период 50-60-х гг. XIX столетия. Однако вскоре после поворота, осуществленного в Германии, Австро-Венгрия, отягощенная ко всему прочему еще и


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


88


89


МОДЕРНИЗАШЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



кардинальным несовпадением этнических интересов, оказалась в кризисе, сходном с тем, который поразил ее северного соседа. В конечном счете и последствия развития данного кризиса в Австро-Венгрии оказались сходными с последствиями германскими, причем ко всему прочему в дунайской империи произошел еще и распад страны. Наследники Австро-Венгрии с разной степенью спешности мудрялись разрешать имевшиеся у них противоречия (Чехословакия и Венгрия более дачно, хотя каждая по-своему; Австрия, Польша и Югославия - менее дачно), однако все же разрешить модернизационный кризис им в течение длительного периода времени так и не удалось.

Еще более сложным образом обстояло дело в России. Реформаторская элита была здесь особенно слабой, противоречия, раздирающие весьма сложно строенное общество,- особенно сильными. Срыв 1917г. направил модернизацию в весьма специфическое русло. В некотором смысле общество продолжало двигаться к современному состоянию, однако в целом характер движения порождал гораздо больше проблем, нежели решений. Кризис длился в общей сложности три четверти века и до конца, пожалуй, не разрешен еще и сейчас.

Примеры кризисов подобного рода можно взять и из латиноамериканской практики. Так, скажем, Аргентина вступила в него в середине 40-х гг. XX века, выход же наметился лишь к самому концу столетия. Несколько лучшим образом обстояло дело в Чили. Там кризис был сравнительно быстро преодолен в самом начале 70-х гг., и такого рода успешный поворот событий сделал к настоящему времени эту страну лидером модернизации, происходящей на всем континенте.

Почему же кризис, происходящий в ходе модернизации, оказывается столь болезненным? Скорее всего потому, что сама модернизация, качественным образом изменяя общество, создает новые вызовы, на которые не находится адекватного ответа. Рассуждая об этом, Ш. Эйзенштадт отмечал, что в традиционных обществах давление различных групп на власть находилось как бы в разных плоскостях. Группы дер-


жались обособленно друг от друга, что давало возможность власти сравнительно эффективно правлять обществом. Теперь же под давлением модернизации различные группы, как оставшиеся от старого общества, так и созданные в ходе движения к современности, оказались вовлечены в единый политический процесс. Их требования стали переплетаться между собой, и возникла ситуация, которую, если обратиться к знаменитой характеристике, данной в свое время Томасом Гоб-бсом, можно определить как войну всех против всех, ведущуюся без каких бы то ни было правил, признаваемых обществом.

В конечном счете Ш. Эйзенштадт, полемизируя со сторонниками прощенного подхода к проблемам развития (а таковых было много в 60-70-х гг. в развивающемся мире), пришел к выводу, что "основные болезни или экономические проблемы этих обществ связаны не с низким ровнем развития хозяйства, не с нехваткой соответствующей квалификации и не с внешними потрясениями, наносящими дар по экономике, но, прежде всего, с разрывом, образующимся между давлением, осуществляемым со стороны модернизации, и институциональной неспособностью поддерживать рост, а также между продолжительным разрушением традиционных структур и неспособностью найти адекватный выход в создании новых структур" [336, с. 53, 55, 59].

В этой связи представляет интерес вопрос о взаимоотношении между двумя важнейшими элементами модернизаци-онного процесса - рыночной экономикой, позволяющей поддерживать самовоспроизводящийся рост, и демократической формой правления, вырастающей на базе гражданского общества. Как то, так и другое характеризует поистине современное общество, однако механизмы зарождения каждого из этих элементов существенным образом различаются.

То сложное сочетание давлений со стороны различных групп, о котором писал Ш. Эйзенштадт, ставит модернизатор-скую элиту перед выбором. В той мере, в какой она содействует становлению институтов демократии и гражданского общества, процесс экономического реформирования начинает


I


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


90


91


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



давать сбои. Трудности перехода, как правило, связанные с падением жизненного ровня отдельных слоев населения, с перераспределением богатств общества, с выдвижением нуворишей, сумевших лучше всех оседлать модернизацию, и многие другие явления подобного порядка превращают волю большинства в тормоз для осуществления назревших преобразований. Получается, что ради спеха экономической модернизации приходится определенным образом притормаживать модернизацию политическую.

Примерно ту же самую проблему, которую сформулировал Ш. Эйзенштадт на языке социологии, поставил Я. Корнай на языке экономики, когда в начале 90-х гг. рассуждал о возможностях осуществления преобразований в странах Центральной и Восточной Европы. "Ни бюрократы, ни менеджеры, ни рабочие,- писал он,- не встречают с энтузиазмом конкуренцию или маркетизацию государственного сектора. Некоторые просвещенные правительственные чиновники и интеллектуалы могут прийти к выводу, что жесточение бюджетных ограничений и меньшение патернализма необходимо для того, чтобы лучшить состояние экономики. Однако ни забастовок, ни личных манифестаций в поддержку повышения экономической эффективности и меньшения государственного протекционизма не будет. Не существует никакого широкого общественного движения за децентрализацию государственного сектора. Таким образом, с одной стороны, имеется сильная тенденция к сохранению позиций бюрократии, с другой - отсутствуют силы, стремящиеся подорвать их. Результатом такого положения дел оказывается постепенное восстановление бюрократического механизма координации" [408, с. 107].

Итак, бюрократы, менеджеры, рабочие, интеллектуалы - все эти группы имеют свои собственные виды на происходящие события, и их трудно примирить между собой. К ним можно еще добавить пенсионеров и генералов, духовенство и творческую богему, представителей зарождающегося частного бизнеса и старого криминалитета, всегда рвущихся к недостижимому студентов и быстро переходящих от полной аполитичности к "кастрюльному" бунту домохозяек. Каждый тянет "оде-


яло" на себя. Кто-то желает больше рвать из государственной собственности, кто-то хочет жесткой социальной защиты, кто-то - рыночной свободы, кто-то - сохранения status quo, кто-то - просто бунтует ради самовыражения. Как же можно выбраться из всей этой "трясины интересов"?

Выясняется, что демократия здесь не слишком помогает. Иногда это становится настоящим шоком для восторженных почитателей власти народа. На следующий день после того, как Сальвадор Альенде набрал большинство голосов на чилийских выборах 1970 г., редакционная статья правого ежедневника "Эль Меркурио" выражала чрезвычайное изумление: "Никто не ожидал, что всеобщее тайное буржуазное голосование может привести к избранию марксистского кандидата" (цит. по: [161, с. 67]).

Приведенные выше рассуждения Я. Корнай в том же самом коллективном исследовании фактически продолжил К. Поз-нанский, расставляя все точки над "и": "Таким образом, трудно найти иные средства, доступные бюрократии, если она желает содействовать развитию рыночных начал, чем некоторая форма насилия. Преодоление естественной рабочей оппозиции можно назвать террором реформ... Фактически даже экстремальный вариант авторитаризма, военного правления может быть необходим в некоторых случаях для обеспечения политической стабильности [467, с. 84].

Вывод о необходимости "террора реформ" не случайно появился в начале 90-х гг. Эти рассуждения хорошо отражают тот интеллектуальный климат, в котором реформаторы Восточной Европы и России готовились к осуществлению преобразований.

Фактически вся история модернизации показывала, что спешные экономические преобразования проводятся монархическими или авторитарными режимами. Демократия может сделать несколько спешных шагов, но затем под воздействием требований толпы, к тому же, как правило, еще и расколотой на отдельные группировки, имеющие собственные приоритеты, быстро скисает. В лучшем для экономики случае преобразования консервируются. В худшем - начинается быстрый регресс.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


92


93


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



Во Франции успешные преобразования были начаты Наполеоном I, затем подхвачены Наполеоном . В Германии начало модернизации приходится на эпоху монархического правления. То же самое можно сказать относительно Австро-Венгрии и России. Во всех этих державах периоды демократии оказывались связаны с катастрофическими инфляциями и началом деструктивных процессов в экономике (эпоха Великой французской революции; Германия после Первой мировой войны; Австрия, Венгрия и Польша после распада монархии Габсбургов; Россия сразу же после революции и до момента окончательного тверждения власти большевиков).

Похожим образом развивались события в Испании, Португалии, Латинской Америке, где в целом ряде случаев (Чили при контрастных правительствах демократа Альенде и генерала Пиночета является лишь самым ярким примером) спешные экономические преобразования происходили при господстве генералов, тогда как демократические власти вынуждены были заниматься тем, что получило в научной среде название "макроэкономический популизм". Р. Дорнбуш и С. Эдварде определили его как подход к экономической науке, подчеркивающий значение роста и перераспределения доходов, но игнорирующий риск инфляции и финансового дефицита, внешних ограничений, также реакции хозяйствующих субъектов на агрессивную нерыночную политику' [327, с. 9].

Наконец, о том, какую роль авторитарные режимы играли в экономическом развитии стран Юго-Восточной Азии, не приходится и говорить. Недемократичность конфуцианского и исламского миров достаточно хорошо известна.

Конечно, не следует из всего вышесказанного делать примитивный вывод, будто любая авторитарная власть всегда прогрессивна. Примеров экономического волюнтаризма диктаторов можно привести, пожалуй, даже побольше, чем примеров их спешных действий. Речь о другом. О том, что твер-


Подробнее о характере макроэкономического популизма см. [194].


дая и решительная власть, образовавшаяся не тем, так иным путем, необходима при проведении курса модернизации в экономике. Тем не менее, следует иметь в виду, что недооценка значения демократии так же опасна, на наш взгляд, как и переоценка ее возможностей. Признавая роль авторитаризма в становлении рыночного хозяйства, надо все же отметить два важных момента.

Во-первых, авторитаризм может обеспечить прорыв, но не может гарантировать следование правильным курсом. Яркий пример такого рода дает нам экономическое развитие Германии, которая вознеслась на "экономический Олимп" благодаря авторитарной власти, но затем по этой же причине вступила в эпоху серьезных трудностей и искажений сложившейся структуры рыночного хозяйства. Нечто похожее можно сказать и о Японии. Если вслед за спешными экономическими преобразованиями не следует широкомасштабная модернизация всех сторон жизни общества, велик риск того, что спехи могут вдруг обернуться неудачами.

Как отмечают И. Стародубровская и В. Мау, "многие страны меренной отсталости смогли приспособиться к потребностям модернизации без радикальных революций, постепенно трансформируя свою структуру в ходе преобразований "сверху". В результате их государственная политика сохраняла гораздо больше традиционных черт, чем в странах - пионерах индустриализации.

Однако подобный путь трансформации был чреват новыми потрясениями. Не проведя последовательных либерализа-ционных преобразований в политической и институциональной сферах, сохраняя встроенные ограничители, оставшиеся от традиционного общества и появившиеся на этапе индустриализации, страны меренной отсталости не смогли в условиях кризиса ранней модернизации приобрести адаптационный потенциал, необходимый для гибкого приспособления к изменяющимся словиям экономического роста. Предпосылки их эволюционного развития так до конца и не сформировались, общество осталось язвимым для революционных катаклизмов. Это в полной мере проявилось в словиях глубокой


I


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


94


95


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



дестабилизации первой трети XX века, сформировавшей словия для так называемых фашистских революций" [180, с. 82].

Во-вторых, можно обратить внимание на то, что вторая половина XX века дала нам примеры экономических преобразований, спешно осуществленных в словиях демократии. Это и реформа Людвига Эрхарда в Германии, и переход к рынку стран Центральной и Восточной Европы в начале 90-х гг., также нынешняя российская трансформация и некоторые латиноамериканские преобразования. Правда, здесь приходится сразу же делать массу оговорок. Следует честь и наличие оккупационного режима в послевоенной Германии, и очевидный авторитаризм таких харизматических лидеров, как Лех Валенса, Франьо Туджман, Карлос Менем, Борис Ельцин, позволивший им руководить своими странами в словиях скорее квазидемократии, нежели демократии настоящей1. А самое главное следует честь, что все эти примеры относятся к странам, находившимся на завершающей стадии модернизации, которая же шла раньше (пусть с серьезными откатами) на протяжении очень длительного периода времени.

И все же можно, думается, констатировать, что важные шаги в направлении модернизации экономики сегодня делаются в атмосфере, более "насыщенной демократией", нежели ранее. Объяснение этому факту дал А. Пшеворский, подметивший, что "некоторые институты при определенных словиях предлагают релевантным политическим силам перспективу постепенного достижения своих целей, чего оказывается достаточно, чтобы добиться их согласия на получение невыгодных для них в данный момент результатов борьбы. Политические силы примиряются с поражениями на сегодняшний момент потому, что они верят, что институциональная структура, регламентирующая демократическую борьбу,


1 Характерно, что такой крупный социолог, как Ральф Дарендорф, даже чешского премьера Вацлава Клауса записал в разряд представителей демократического авторитаризма, списанного с западных образцов, именно с Маргарет Тэтчер [43, с. 107].


позволит им достичь своих интересов в будущем" [161, с. 39]. Иначе говоря, те группы противоречивых интересов, которые по Ш. Эйзенштадту так сложно примирить из-за отсутствия соответствующих институтов, по А. Пшеворскому могут все же быть примирены демократическими методами, поскольку каждая из них предпочитает сегодняшнему вероятному поражению некоторую неопределенность, позволяющую в будущем добиться своих целей.

Ведь при авторитарном режиме все рискуют. Даже те, кто взял власть в свои руки, могут завтра оказаться под судом. Поэтому А. Пшеворский развивает сложившееся ранее представление о связи реформ и авторитаризма, говоря: "Реформы могут прогрессировать при двух полярных словиях организации политических сил: последние должны быть очень сильными и поддерживать программу реформ, или они должны быть очень слабыми и не быть в состоянии эффективно противиться ей" [161, с. 274].

Слабые не противятся потому, что их давит авторитарная власть. Сильные не противятся потому, что сохраняют серьезные шансы развернуть ход событий в свою пользу именно при сохранении демократического правления. Если же ситуация находится где-то посередине между этими двумя вариантами, то велика вероятность серьезного торможения всего процесса модернизации.


КАК ОБРЕТАЕТСЯ СОВРЕМЕННОСТЬ?


Как бы сложно ни проходила модернизация, рано или поздно в обществе формируются предпосылки для осуществления качественного перехода. В частности, для создания словий, в которых может функционировать рыночная экономика, способная обеспечивать самовоспроизводящийся рост. Мы же отмечали выше, что революционный взрыв совсем не обязателен для того, чтобы подобный переход был реально осуществлен. Формы трансформации могут быть различными. Все зависит от совокупности конкретных обстоятельств.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


96


97


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



Хотя в данном разделе мы сосредоточимся в основном на экономических вопросах, для начала нам следует все же остановиться на политической составляющей интересующей нас проблемы, т.е. определить, каким образом к власти в обществе приходят реформаторы, или, если сказать более широко, как выдвигаются наверх те социальные слои, которые заинтересованы в переменах. Многие авторы предлагали свои варианты классификации форм перехода. Как правило, они оказываются достаточно близки друг другу. Одним из наиболее известных вариантов классификации является вариант С. Хантингтона, данный им в ходе исследования процесса перехода от авторитарных режимов к демократии в период 1974-1990 гг. [223, с. 125-127].

Нас интересует в данной связи переход несколько иного плана - обретение власти теми, кто готов проводить экономические реформы, причем неважно, в демократической или в авторитарной форме. Тем не менее классификация С. Хантингтона вполне может быть использована, поскольку обладает признаками ниверсальности.

Переход может осуществляться посредством:

Х трансформации, имеющей место тогда, когда сама пра-

вящая элита берет на себя инициативу осуществления преоб-

разований;

Х замены, имеющей место тогда, когда бразды правления

и осуществление преобразований берут в свои руки оппози-

ционные группировки;

Х замещения, имеющего место, когда преобразования

осуществляются совместно правящей группировкой и оппо-

зицией, постепенно берущей власть в свои руки;

Х интервенции, имеющей место, когда государство окку-

пируется внешней силой, которая и осуществляет необходи-

мые преобразования1.


Очень близка к приведенной выше классификация, которая была проведена И. Стародубровской и В. Мау, выделившими четыре типа снятия встроенных ограничителей в ходе исторического развития: реформы, революции "сверху", революции "снизу", завоевание извне [180, с. 54-55].


Ярким примером трансформации являются преобразования, осуществленные в Габсбургской монархии императором Иосифом II, также прусские экономические реформы начала XIX века, отмена крепостного права в России, революция Мэйдзи в Японии, "белая революция" в Иране и т.д. Экономический результат каждой из этих реформ был различен, но сближало их то, что проводились все они исключительно сверху.

Пример замены дает нам Великая французская революция, когда назревшие экономические преобразования так и не были проведены при старом режиме, но быстро пробили себе дорогу в эпоху осуществления политических перемен. Пример, близкий к Французской революции по экономической сути, хотя чрезвычайно далекий по политической форме,- преобразования, осуществленные генералом Пиночетом в Чили после насильственного странения правительства Сальвадора Альенде. В чилийском случае, как и во французском, "старый режим" не смог сделать практически ничего для обеспечения нормального функционирования экономики.

О замещении можно говорить практически во всех случаях проведения экономических реформ в странах Восточной Европы конца XX века. Преобразования в Венгрии, в югославских республиках, в Польше, даже ви Чехословакии были начаты коммунистическими режимами. Они в разной степени сумели продвинуться по пути преобразований, но ни один из них не сумел завершить процесс. Во всех случаях завершение пришлось уже на долю новой, демократически избранной власти. Похожим образом обстояло дело и в ряде стран Латинской Америки.

Наконец, случай реформ, проведенных под прикрытием интервенции,- это, бесспорно, Япония после Второй мировой войны, когда хозяйственная либерализация осуществлялась благодаря американской оккупационной администрации и лично генералу Дугласу Макартуру. Близко к этому варианту преобразований находится и германская реформа 1948 г. Хотя огромную роль в ней сыграли ХДС и лично немец Людвиг Эрхард (в этом смысле можно говорить о замещении),



ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


98


99


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



присутствие оккупационной союзнической администрации бесспорно давало о себе знать.

Итак, формы перехода могут быть разными. Они зависят от конкретной исторической обстановки. Понятно, что мирная трансформация нам будет нравиться больше, нежели замещение, часто сопровождающееся кровавыми конфликтами. И замена, в ходе которой на смену не вполне дееспособной старой элите приходит новая, скорее всего, будет лучше воспринята обществом, чем интервенция, приводящая к замене старой элиты оккупационными властями. Часто наиболее предпочтительные "этически" формы перехода оказываются и экономически эффективными. Однако мы не можем сказать, что модернизация получится обязательно "качественнее" в том случае, когда переход происходит в "приятной" для нас форме. Скажем, чилийская (70-80-х гг. XX века) и японская (40-50-х гг. XX века) экономические реформы оказались весьма эффективны, тогда как "белая революция" или даже российские преобразования последних десятилетий были весьма далеки от совершенства.

Поэтому большее значение для нашего анализа имеет, пожалуй, не сопоставление различных форм перехода, выделение тех сущностных элементов, без наличия которых общество по-настоящему модернизироваться не сможет. Не затрагивая проблему становления гражданского общества, также формирование мобильной и меющей адаптироваться в непривычных словиях личности, остановимся непосредственно на том, какую экономическую политику требуется проводить в словиях перехода для того, чтобы "на выходе" иметь стабильный самовоспроизводящийся рост ВВП.

Вопрос о том, каков должен быть общий характер экономической политики, осуществляемой в ходе модернизации хозяйственной системы, был впервые подробно исследован В. Зомбартом. Этот порядком подзабытый сегодня (совершенно, кстати, незаслуженно) автор работал в конце XIX - начале XX столетия и не использовал само понятие "модернизация". Более того, насколько мы можем судить, В. Зомбарта интересовал только экономический аспект осуществления преобразований. Для него речь шла просто о станов-



лении системы капиталистического производства, не о целостном процессе изменения характера всего общества. В этом плане исследования, осуществленные В. Зомбартом в его глобальном труде "Современный капитализм", оказываются все же более узкими, чем менее развернутые исследования его коллеги М. Ве-бера, с которым он некоторое время даже вместе издавал журнал.

В. Зомбарт

Тем не менее, выводы В. Зом-барта могут считаться достаточно актуальными и по сей

день. Говоря о преобразованиях в современной России или в любой другой стране с экономикой советского типа, мы практически полностью оказываемся в рамках стратегии, намеченной этим автором примерно сто лет назад.

В. Зомбарт описал общество, предшествовавшее капиталистическому, как систему административного хозяйства - или, если точнее, как систему, в которой свобода производителей со всех сторон ограничена. Ограничения эти, с одной стороны, сохраняются как остатки феодальной хозяйственной системы, с другой - являются порождением абсолютистского государства, стремящегося переустроить экономику на новых принципах, далеких как от феодализма, так и от капитализма. В этом смысле задачи реформирования переходных экономик современности оказываются чрезвычайно похожи на задачи, которые приходилось решать модернизировавшимся обществам прошлого задолго до того, как возникли представления о социализме и о переходных экономиках.

Феодальная система не ступает сама по себе места системе рыночной. Между ними оказывается мощный посредник. Капитализму приходится бороться сразу с двумя силами,


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


100


101


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



причем одна из них - государство - прикрывается ссылками на разум, на то, что она сама является чем-то новым и прогрессивным, отнюдь не тем, что требует по отношению к себе радикального реформирования. Государство полагает, будто рынок, предприниматель сами по себе не способны обеспечить прогресс. Государство не знает, что такое "невидимая рука рынка". А потому оно только в себе видит силу, способную избавить общество от темного прошлого.

Вот красочный портрет такого рода государства. "Для того чтобы понять механику хозяйства в экономике раннего капитализма,- отмечал В. Зомбарт,- мы должны постоянно помнить изречения вроде тех, которые высказал один мный германский камералист, полагавший, что для лучшения мануфактур требуется м, размышления, расходы и награды, и пришедший к выводу, что все это "государственное дело"; "купец не выходит за пределы того, чему он научился, к чему он привык. Он не заботится об общем благе своего отечества". Государство нередко как бы тянет за ши частных лиц, заставляя их становиться капиталистическими предпринимателями. Оно силой и говорами толкает их в капитализм. Образ физического принуждения, который я здесь потребил, позаимствован из произведений другого писателя - камералиста XV века, который заявлял: "Плебс не перестанет тянуть свою песенку, пока его не притянут за ши и не ткнут носом в то, что для него ново и выгодно" [56, с. 11-12].

Итак, необходимо преодолевать как сопротивление феодализма, так и сопротивление государства. Сформулировав таким образом проблему, которую требовалось решить нарождавшемуся капитализму, В. Зомбарт обрисовал самую общую канву необходимых обществу изменений. Он не детализировал их применительно к той или иной стране, той или иной эпохе. Естественно, сегодня мы понимаем, что, в зависимости от того, какие условия конкретно встают перед реформаторами, непосредственный перечень их действий должен существенным образом меняться. Но Зомбарт своим анализом охватил практически все те барьеры, которые приходится


преодолевать реформаторам на пути к модернизированному обществу (см.: [56, с. 55-58]).

Первая группа мероприятий касается освобождения сельского хозяйства, промышленности, торговли и транспорта от разного рода ограничений свободы действий непосредственного производителя.

В сельском хозяйстве требовалось странить в законодательно-административном порядке все те ограничения, которые остались от старого аграрного строя. В частности, Зомбарт отмечал следующие мероприятия:

Х выделение индивидуального хозяйства из поместий;

устранение крепостной зависимости, также отмену огра-

ничений, стесняющих свободу действий, и раскрепощение

от земли;

Х выделение из деревенского союза: странение принуди

тельных посевов, упразднение общинных частков землеуст-

ройства1;

Х странение привилегий, связанных с землевладением

(например, привилегий, принадлежащих владельцам дворян-

ских имений, по отношению к тем, кто не является дворяни-

ном, и по отношению к неполноправным представителям дру-

гих народов - к евреям и др.).

В промышленности требовалось, согласно В. Зомбарту, осуществить следующие основные мероприятия:

Х отменить цеховой строй - в частности, имевшие боль-

шое значение правила, ограничившие число предприятий, ко-

торым разрешается функционировать в данной местности (го-

роде), и число вспомогательных работ;

Х отменить монополии, привилегии и регламенты;

Х отменить все ограничения на право места жительства.


На этот указываемый В. Зомбартом момент хотелось бы обратить особое внимание в связи с распространенными у нас в стране представлениями о том, что община есть чисто русское явление, которого не знала Европа. В. Зомбарт анализировал именно европейскую практику хозяйствования.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


102


103


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



Наконец, в торговле и на транспорте для Зомбарта важнейшие реформаторские мероприятия сводились к следующему:

Х отменить право взимания складских, рыночных и до-

рожных сборов;

Х отменить внутренние таможенные заставы;

Х создать единую хозяйственную область.

Вторая группа мероприятий касается обеспечения гарантий нормального протекания хозяйственного процесса. Если то, о чем говорилось раньше, представляет собой механизм разрушения прошлого, то теперь речь идет же о созидании, о построении основ новой экономики.

Сюда относятся следующие основные мероприятия.

В первую очередь необходимо было в соответствии с подходом В. Зомбарта обеспечить безопасность действий предпринимателей, оградить их от покушений со стороны тех, кто стремится присвоить чужую собственность.

Вторым важным моментом была целесообразная организация гражданского права и процесса. Сюда, как отмечал Зомбарт, входят:

Х формирование торгового и вексельного права, разработ-

ка законов об акционерных обществах;

Х создание процессуальной машины (в частности торго-

вых судов);

Х организация охраны патентов, образцов и торговых ма-

рок.

Наконец, третья группа мероприятий касается создания рациональной организации системы денежного обращения и банковской системы, без работы которых, абсолютно невозможно представить себе нормальное функционирование любого рыночного хозяйства.

В рамках решения данной задачи можно, по В. Зомбарту, выделить следующие важнейшие мероприятия:

Х формирование единой системы денежного обращения

для всей государственной области;

Х стабилизацию денежного обращения и высвобождение

его от фискальной зависимости;


Х регламентацию банковской системы, осуществляемую государством1.

Написанное В. Зомбартом сто лет назад, имеет сегодня огромное значение, особенно если принять во внимание тот факт, что в период работы над "Современным капитализмом" не было еще ни опыта послевоенных стабилизации, ни опыта рыночных преобразований в Латинской Америке и Восточной Европе. Тогда вопрос перехода к рынку вообще стоял под несколько иным глом зрения, и тем не менее В. Зомбарту далось выделить все самое главное, что должен иметь в виду любой современный реформатор.

Возможно, сегодня нам следует несколько видоизменить представленную выше классификацию, простив схему, выделив функциональные задачи вместо отраслевых и сосредоточив внимание на тех проблемах, которые в целом должны быть решены в ходе экономической модернизации вне зависимости от того, на каком этапе перехода к современности находится данная страна.

В том или ином месте будет существовать рыночная экономика, обеспечивающая самовоспроизводящийся рост ВВП,


1 Критерии В. Зомбарта корреспондируют с известной концепцией стадий экономического роста У. Ростоу. Фактически можно сказать, что в экономике, довлетворяющей критериям В. Зомбарта, произошел переход на стадию подъема У. Ростоу, характеризующуюся, во-первых, повышением доли производственных вложений с 5% или менее до 10% или более; во-вторых, развитием в быстром темпе одной или нескольких отраслей обрабатывающей промышленности; в-третьих, появлением политической, социальной или правовой системы, которая поддерживает стремление новых отраслей к экспансии, знает, как использовать возможные внешнеэкономические выгоды подъема, и заботится о непрерывности экономического роста [170, с. 62-63]. Само собой, столь же необходимо соблюдение данных критериев и для прохождения следующей по классификации У. Ростоу стадии быстрого созревания.


ДМИТРИЙ ТРАВИН. ОТАР МАРГАНИЯ


104


105


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



если вместо хозяйственной системы, соответствующей традиционному обществу, появятся три новых ключевых элемента.

Во-первых, должно быть проведено четкое разграничение прав собственности, в результате которого появится на свет собственность частная.

При переходе от феодального общества к современному для решения этой задачи осуществляется аграрная реформа, за счет которой разводятся "в разные глы" помещик и крестьянин (а также сами крестьяне в отношениях друг с другом), связанные ранее комплексом совместных обязательств относительно одного и того же частка земли (не путать с аграрной реформой, проводимой для передела же существующей частной собственности). В эту же эпоху ликвидируется цеховая система, сковывающая самостоятельность городского производителя. Подобный комплекс мероприятий осуществляется в той или иной степени практически во всех модернизирующихся странах, за исключением разве некоторых переселенческих, где не было помещиков, общин и цехов.

Если в ходе модернизации произошел откат и частная собственность была ликвидирована (данная проблема, в частности, оказалась весьма актуальна для России и стран Восточной Европы), то для решения сформулированной выше задачи требуется осуществить приватизацию и общую либерализацию хозяйственной деятельности, которые являются естественным продолжением курса аграрной реформы и ликвидации цехов. Все эти, часто разделенные десятилетиями и даже столетиями, процессы имеют внутри себя единый стержень. Отделение производителя от государства необходимо в свете той же логики, которая применялась для отделения производителя от помещика, от соседа или от негосударственной структуры, диктующей ему правила игры.

После того как частная собственность сформирована, необходимо создание системы, охраняющей права собственника (включая права на изобретения и на торговые марки) как от вмешательства со стороны преступного сообщества, так и от вмешательства со стороны бюрократа. Это в равной степени важно сделать на любом этапе движения к частной собственно-


сти (как после проведения аграрных реформ ХУШ-ХХ веков, так и после проведения приватизации XX-XXI столетий).

Во-вторых, должно быть осуществлено формирование единого национального рынка, позволяющего свободно вести торговлю. Должны быть также ликвидированы запретительные барьеры для осуществления торговли международной.

В эпоху формирования национальных государств решается задача странения внутренних пошлин, разделяющих страну на отдельные хозяйственные зоны. Только так может возникнуть конкуренция, без которой функционирование частной собственности будет лишь способствовать росту монополизма. В разных странах актуальность данной проблемы была различной (наверное, наиболее остро она стояла в раздробленной Германии), но, как правило, всюду в той или иной степени требовалось формировать словия для развития конкуренции.

Впоследствии могут возникнуть проблемы возврата к протекционизму во внешней торговле, а также монополизации внутреннего рынка страны. Ренессанс протекционизма и возникновение практики монополистических сговоров были свойственны для подавляющей части стран Европы в конце XIX - первой половине XX столетия. В наибольшей степени все это затронуло малые страны Центральной и Восточной Европы, возникшие на основе распада Австро-Венгерской, Турецкой и Российской империй.

В некоторых случаях на фоне силения финансовой нестабильности возникает вновь разделение внутреннего рынка на отдельные зоны, между которыми нарушается свободное движение товаров. Подобная практика наблюдалась, в частности, в период высокой инфляции в Австрии, Югославии, России и в других странах.

Все это вместе создает препятствия для конкуренции, без которой экономика не может обеспечивать самовоспроизводящийся рост.

Для спешного завершения модернизации потребуется вновь отойти от протекционизма, обеспечить эффективное антимонопольное регулирование и пресечь процесс распада внутреннего рынка. Таким образом, можно подчеркнуть, что


ДМИТРИЙ ТРАВИН. ОТАР МАРГАНИЯ


106


107


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



эпоха создания национального государства с национальным рынком и отделенная от нее длительным временным интервалом эпоха функционирования таких способствующих либерализации внешней торговли структур, как ЕС и ВТО, имеют, тем не менее, в плане осуществления модернизации некий единый стержень.

В-третьих, должны быть сформированы присущая современной экономике система коммерческого и банковского кредита, также система аккумулирования капитала через формирование акционерных обществ и посредством эмиссии ценных бумаг.

Без такого рода системы рынок вообще-то функционировать может, и рыночная конкуренция в целом будет поддерживаться. Теоретически предпосылки для самовоспроизводящегося экономического роста в этих словиях должны появиться. Но, скорее всего, рост этот будет ничтожно мал, структура экономики - искажена в пользу примитивных отраслей, не нуждающихся в крупном капитале.

Поэтому должно формироваться законодательство, допускающее свободное образование корпораций, находящихся вне системы бюрократических запретов, также свободное создание коммерческих и инвестиционных банков. На этой основе должно формироваться и законодательство, допускающее возможность эмиссии разного рода ценных бумаг, а также образование достаточно гибкой денежной системы, постепенно отходящей от принципа золотого стандарта.

Главная опасность, возникающая на данном пути, состоит в том, что возможность "свободных игр" с кредитными и бумажными деньгами, также с банковскими займами и кредитами порождает страшный эмиссионный соблазн, чреватый крупными финансовыми мошенничествами, образованием непосильного для правительства государственного долга и ростом инфляции. При переходе определенной качественной грани влечение эмиссионной деятельностью приводит к общей финансовой дестабилизации (а иногда - к возникновению гиперинфляции) и фактическому разрушению рыночного механизма.


Мы знаем множество примеров такого рода разрушения. Инфляция эпохи Великой французской революции имеет много общего с инфляцией, последовавшей в странах Центральной и Восточной Европы вслед з Первой мировой войной, также с латиноамериканской инфляцией 70-80-х гг. и с восточноевропейской инфляцией 80-90-х гг. XX века. Иногда разрушение рынка не принимает столь острых и краткосрочных форм, но растягивается на десятилетия и существует в виде вялотекущего разрушительного процесса (яркие примеры тому - перманентная финансовая нестабильность в Габсбургской империи и не слишком дачное функционирование кредитно-денежной системы империи Российской вплоть до реформы, проведенной в конце XIX века С. Витте).

Успех модернизации предполагает, что общество в процессе перехода к современности обучается использованию денежной и кредитной системы, преодолевает финансовую нестабильность, станавливает нормальную практику эмиссионной деятельности. В то же время оно не шарахается из крайности в крайность, не отрицает самой необходимости кредита, не цепляется за золотой стандарт.

Опять-таки заметим, что есть некий единый стержень в финансовой политике Наполеона I во Франции, Ялмара Шахта в Германии, "чикагских мальчиков" в Чили, Лешека Валь-церовича в Польше и Анатолия Чубайса в России. В то же время новая эпоха ставит некоторые новые задачи. Если в XIX веке для обеспечения финансовой стабилизации достаточно было вернуться к денежной системе, основанной на использовании благородных металлов, то со времен Великой депрессии рубежа 20-30-х гг. XX века решение проблемы стало более сложным, предполагающим организацию эффективной эмиссионной политики Центробанка.

Предложенный здесь подход основан на представлении о том, что для модернизации экономики различные общества должны реализовать некий стандартный комплекс мероприятий. В этой связи возникает, естественно, вопрос: можно ли каким-то образом скорить прохождение пути к современности, если ж ты отстал и вынужден догонять пионеров данного


109


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


108


процесса? Или даже сформулируем проблему более жестко: можно ли каким-то образом использовать свою отсталость и добиться серьезных результатов, выскочив из-за спины соперника?

В данном случае мы оставим вне сферы нашего внимания те объективные, ментальные, вытекающие из особенностей состояния, в котором общество подошло к началу модернизации, возможности скорения развития (о них говорилось выше) и сосредоточим внимание на инструментальных подходах. В частности, наибольшее значение, на наш взгляд, имеет сегодня вопрос о том, насколько можно использовать для скорения экономического развития силу государства.

Широкое влечение целого ряда исследователей использованием возможностей государственного регулирования, имевшее место в 50-60-х гг. на волне кейнсианской революции, не могло не найти своего отражения и в работах, посвященных экономическим аспектам модернизации. В этой связи наибольшей интерес, пожалуй, представляет для нас концепция преодоления экономической отсталости Александра Гершенкрона.

Проведя сравнительный анализ хода индустриализации в Англии, на европейском континенте, а затем и в предреволюционной России, А. Гершенкрон сформулировал следующее принципиально важное для его концепции положение. "Различия в скорости и характере промышленного развития в значительной степени являются результатом применения институциональных инструментов, для использования которых имелись крайне ограниченные возможности (либо вообще не было никаких возможностей) в развитых промышленных странах. К тому же надо добавить, что интеллектуальный климат, в котором происходит индустриализация, ее "дух" или "идеология" отличаются существенно у развитых и отсталых стран. Наконец, следует честь, что объем, в которых разного рода "атрибуты отсталости" присутствуют в экономике, в отдельных случаях варьируется в прямой зависимости от степени отсталости и от природы промышленного потенциала рассматриваемых стран" [354, с. 7].


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ

Иначе говоря, по мнению А. Гершенкрона, между отдельными странами, осуществляющими промышленное развитие, существуют значительные различия, причем не только в экономическом плане, но и в ментальном. Эти различия, с одной стороны, вынуждают к использованию специфических мер для скорения развития, с другой - создают собственные предпосылки, помогающие это развитие скорить.

В относительно отсталой стране, отмечал А. Гершенкрон, существует острая нехватка столь необходимого для проведения индустриализации капитала. Более того, имеющийся капитал рассеян, его трудно сконцентрировать в руках предпринимателей из-за того, в частности, что общество не доверяет промышленности и боится вкладывать в нее свои сбережения. В то же время налицо объективно происходящее величение среднего размера предприятия и сосредоточение производства в отраслях все более капиталоемких. Иначе говоря, нехватка капитала существует на фоне все возрастающей потребности в нем, причем на это еще накладывается и очевидная для отсталых стран нехватка предпринимательских талантов.

Когда такого рода проблемы встали перед континентальными странами, стремившимися догнать шедшую вперед в плане осуществления индустриализации Англию, страны эти пошли по пути широкого развития банковской сферы. Банки на континенте, в отличие от английских банков эпохи начала индустриализации, выполняли не просто функцию обеспечения краткосрочного кредитования. Банки становились специфическим инструментом индустриализации в отсталой стране, формируя целые промышленные комплексы. В первую очередь подобное специфическое, по сравнению с английской классической индустриализацией, развитие оказалось характерно для Германии. Но, как отмечал А. Гершенкрон, во Франции, Австро-Венгрии, Италии, Бельгии, Швейцарии и ряде других стран дело обстояло подобным же образом [354, с. 14-16].

Еще более сложным оказалось положение в России. В отличие от Германии Россия характеризовалась исключительной


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


110



МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



нехваткой капитала, что определялось, с одной стороны, масштабами российской хозяйственной системы, с другой - особой непривлекательностью бизнеса для потенциальных инвесторов и особым недоверием публики к российской экономике, где банкротство было практически нормой. В результате этого неблагоприятного сочетания факторов Россия оказалась неспособна провести индустриализацию даже на основе использования банковского капитала. Потребовалось вмешательство некой более влиятельной силы, и таковая нашлась в лице государства.

В России именно государство ради достижения своих милитаристских целей стало основным агентом реализации программы экономического развития. Это развитие стало функцией от осуществления военных расходов. В связи с этим на плечи населения легло особо тяжкое бремя, что вызывало потребность в использовании особенно жестких форм притеснения народа со стороны властей. За периодом быстрого роста, обеспечиваемого подобными методами, следует, по мнению А. Гершенкрона, период длительной стагнации, поскольку возложенное на экономику и народ сверхтяжелое бремя приводит к абсолютному перенапряжению сил [354, с. 17-20].

Государство выполняет свою функцию агента экономического развития значительно менее совершенно, чем частный бизнес. Тем не менее, как полагает А. Гершенкрон, спех политики, проводимой в России министрами финансов И. Вышнеградским и С. Витте, был очевиден. Фактически именно они сделали для страны то, что в Центральной Европе сделали банки. Кстати, и в венгерской части Габсбургской монархии (Транслейтании) развитие на рубеже XIX-XX веков, по мнению А. Гершенкрона, шло по сценарию, близкому скорее к российскому варианту, нежели к австрийскому. Венгерские власти активно использовали государственное вмешательство в экономику, что доказывает, насколько значительными были объективные обстоятельства, определившие рост этатизма. Ведь получается, что государственные границы и границы, разделяющие две мо-


дели индустриализации, в данном случае не совпали [354, с. 20-21]1.

Насколько данная концепция действительно может объяснить закономерности модернизации и индустриализации? Думается, что в историческом плане она вполне справедлива, хотя в экономическом и социологическом - вряд ли ей можно найти достаточные подтверждения в практике последних десятилетий.

Россия отменила крепостное право в период максимального расцвета европейского либерализма, но либеральный


А. Гершенкрон дал интересную трактовку причин распространения марксизма в России. Во Франции и Германии имелись свои идеологи индустриализации - сенсимонисты и Ф. Лист (подробнее об этом см. соответствующие главы нашей книги). Должна была появиться такого рода стимулирующая индустриализацию идеология и у нас. Но в условиях российской абсолютной отсталости, как полагал А. Гершенкрон, требовалась значительно более мощная идеология, чтобы закрутить интеллектуальные и эмоциональные колеса индустриализации, нежели идеологии, использовавшиеся во Франции и Германии. Тут-то и пришел на выручку марксизм с его железными законами исторического развития, помогающий преодолеть такие традиционные российские доиндустриальные ценности, как "мiр" и "артель" [354, с. 24-26].

Отдавая должное этому очень интересному и во многом правильному рассуждению, хотелось бы все же заметить, что ни выделенные самим А. Гершенкроном пионеры индустриализации - И. Вышнеградский и С. Витте, ни широкие слои работавших с ними российских бюрократов, ни представители частного капитала не относились к числу марксистов. "Единственно верное чение" в данном случае не является единственным объяснением. Марксизм мог оказывать свое воздействие скорее на слабо связанных с экономикой, но весьма влиятельных в обществе интеллектуалов, переворачивая сложившуюся в их головах (точнее, в головах их отцов) систему ценностей.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


112


113


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



промежуток времени для нормального становления системы отечественного предпринимательства был слишком мал. После того как Европа вошла в эпоху влечения протекционизмом и государственной поддержкой экономики, поворот в подходах к проведению правительственной политики был неизбежен. На рубеже XIX-XX веков, когда очередной экономический подъем охватил практически все страны Старого Света, начала быстрое движение вперед и Россия.

В этом смысле стратегия эпохи И. Вышнеградского и С. Витте действительно могла быть только интервенционистской, тем более что милитаристские и колонизаторские цели все время оставались крайне актуальными для империи. Ждать, пока отечественный частный капитал в полной мере созреет для осуществления широкомасштабных инвестиций в экономику, влиятельные силы той эпохи объективно были не готовы. Россия достигла сравнительно высоких темпов роста и получила большой объем инвестиций, ориентированный на государственный, военный спрос. Из этого, впрочем, совершенно не следует, что подобный сценарий развития является объективно необходимым для стран догоняющей модернизации, характеризующихся сильным отставанием от лидера.

Другая историческая обстановка, другой "расклад" доминирующих в обществе идей может сформировать совершенно иную модель преодоления отсталости. Например, быстрый подъем в странах Восточной и Юго-Восточной Азии во второй половине XX века хотя и характеризовался серьезным государственным вмешательством, но основывался на развитии частных предприятий. Частные инвестиции были характерны и для развития стран Восточной Европы в конце минувшего столетия, хотя там было велико частие государства в развитии системы социального обеспечения. А в наиболее динамичных странах Латинской Америки (например, в Чили времен генерала Пиночета) либеральные подходы к экономике полностью доминировали.


Если обратиться к другой части модели А. Гершенкрона - к его характеристике развития банковского капитала в континентальной Европе, то, думается, особая роль банков вытекала не столько из задач догоняющей модернизации, сколько из специфики развития структуры промышленности той эпохи. Сам автор концепции отмечал, кстати, что к тем отраслям индустрии, которые составили некогда основу английской индустриализации (легкая и пищевая), банковский капитал Германии, Бельгии, Франции, Австро-Венгрии был совершенно индифферентен.

Новая структура экономики требовала новых подходов к аккумулированию капитала. В зависимости от конкретных словий капитал мог аккумулироваться: частными лицами посредством развития корпораций; банками; государством. Но чем больше на сцену выходило государство, тем большая опасность нависала над всем процессом модернизации. Особенно ярко это проявилось не столько в ходе государственного инвестирования и возрождения государственной собственности, сколько в разрушении второго и третьего элементов предложенной выше схемы - конкурентного международного рынка и стабильной финансовой системы.

Попытки скорения хода модернизации посредством возрождения протекционизма появились в то время, о котором писал А. Гершенкрон: после экономического кризиса 1873 г., т.е. в ходе так называемой Великой депрессии 70-90-х гг. XIX века. Исторически развитие протекционизма было, по-видимому, столь же объективно определено, как и вторжение государства в инвестиционный процесс, причем охватило оно не только Россию и Транслейтанию, но также большинство континентальных стран. Слабость национального капитала на фоне недоверия к международному движению капиталов, столь очевидному в словиях перехода от одного военного противостояния к другому, порождала стремление отгородиться таможенными барьерами от иностранных


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


114


115


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



конкурентов1. Если протекционизм не переходил за определенную черту, такая стратегия позволяла иметь экономический рост, хотя эффективность отечественного производства, не подстегиваемая международной конкуренцией, оставалась при этом сравнительно низкой.

В Европе протекционизм силивался практически непрерывно вплоть до окончания Второй мировой войны. Но и после того, как Старый Свет нацелился на либерализацию внешнеэкономических связей, стратегия ограничения международной конкуренции активно использовалась многими модернизирующимися государствами третьего мира в форме так называемой политики импортозамещения. Суть ее состояла в том, чтобы развивать отрасли экономики, обеспечивающие максимально возможное удовлетворение внутренних потребностей, не в том, чтобы выходить на международный рынок со своей специализированной продукцией, производство которой основано на использовании сравнительных преимуществ2.

Ограниченность стратегии импортозамещения продемонстрировал Е. Гайдар, отмечавший, что она "имеет свой потенциал, позволяющий обеспечивать промышленный рост за счет ограничения конкуренции импортных товаров на внутреннем рынке, одновременно имеет и заданные самой природой этой стратегии пределы, при попытке выхода за которые закрытость экономики блокирует возможность дальнейшего экономического развития...". Для того чтобы выйти за эти пределы, "как правило, использовались масштабные внешние заимствования... Но такие попытки носили неустойчи-


1 Естественно, в конкретных обстоятельствах той или иной

страны протекционизм имел целый ряд частных, непосред-

ственных причин - экономических, политических, соци-

льных, которые мы разбираем в последующих главах,

прежде всего, в главе, посвященной Германии.

2 Описание теории сравнительных преимуществ см., напр.:

[214, с. 688-697].


вый характер и при изменении внешнеэкономической конъюнктуры приводили к кризису внешней задолженности, падению и долгосрочной стагнации производства" [33, с. 71, 79].

Ограниченность возможностей стратегии импортозамещения была наглядно продемонстрирована государствами Восточной и Юго-Восточной Азии, активно развивавшими экс-порториентированную стратегию, также рядом государств других регионов мира (например, Чили после реформ А. Пиночета), делавших ставку на использование либерализма во внешнеэкономических связях.

После Второй мировой войны активно использовались попытки скорить ход модернизации экономики еще и за счет силения государственного интервенционизма в кредитно-денежной сфере. В рамках применявшейся многими странами стратегии увеличения государственных расходов, сопровождавшейся чересчур мягкой монетарной политикой, быстро росла денежная масса - и преимущества, которые дают экономике высокий рыночный спрос и дешевый кредит, оборачивались серьезными потерями.

Чилийский опыт начала 70-х гг. (при правительстве С. Альенде), аргентинский опыт середины 70-х гг. (при перонистских администрациях), также пример ряда других государств Латинской Америки показал, насколько быстро и в каких огромных масштабах может возникнуть инфляция при неосторожном обращении с таким "опасным инструментом", как "денежный печатный станок".

Тем не менее высокая инфляция стала делом и ряда государств Восточной Европы в 80-90-х гг. (в том числе и России). Здесь нет смысла подробно разбирать теоретический аспект данной проблемы. Сошлемся лишь на анализ, проведенный Я. Корнай, отмечавшим, что "инфляция противоречит главным целям экономических преобразований, ибо делает невозможными рациональные экономические расчеты. Цены перестают выполнять свою сигнальную функцию, так как эффект относительных сдвигов цен затемняется всеобщим


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


116


117


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



подъемом ровня цен... В рыночной экономике высокоэффективное производство приносит прибыль. В противоположность этому низкая эффективность производства ведет к быткам, а терпящий бытки производитель будет неизбежно выброшен с рынка. Только таким путем рыночная экономика воздействует на эффективность производства... Но в условиях инфляции такой отбор становится невозможен... Даже при чрезвычайно плохой работе производитель сможет рано или поздно покрыть свои издержки путем повышения цен" [95, с. 70].

Таким образом, можно констатировать, что инфляция хотя и способна в определенных ситуациях содействовать росту, в целом все же экономически неэффективна (так же как неэффективны государственная собственность и протекционизм). О том, как проблемы высокой инфляции сказывались в практической плоскости, речь идет в главах, посвященных Германии (влияние инфляции начала 20-х гг. XX столетия на экономику и рост), также в главах, посвященных Югославии и Польше. Здесь же, дабы завершить анализ проблемы государственного вмешательства в процесс модернизации, стоит привести интересное рассуждение Ральфа Дарендорфа:

"Ошибочно предположение Маркса, что капитализм предшествует социализму. Наоборот: социализм предшествует капитализму. Рыночно ориентированная экономика, основанная на побудительных стимулах, не на планировании и принуждении, представляет собой более высокую ступень современного развития. Капитализм заступает место социализма в тех странах, где последний служил способом вступления в современный мир" [43, с. 209]. Иначе говоря, социалистический этатизм (как и любой другой этатизм) есть виток на пути модернизации, во многом связанный с отступлением, с задержкой развития. Он должен быть преодолен, так же как были преодолены проблемы, проистекавшие из докапиталистического общества.


В современных условиях (условиях "выхода" из социализма) данная проблема повернулась еще одной своей стороной. Дискуссионные моменты, связанные с определенными этапами экономической истории, нашли свое отражение в полемике между сторонниками шокотерапии и градуализма, развернувшейся на рубеже 80-90-х гг. в связи с разработкой программ экономических реформ для Восточной Европы.

Здесь опять-таки на первый план вышли вопросы, насколько государство должно принимать частие в процессе осуществления перемен,- и не только в индустриализации, фактически в формировании всей модернизированной экономики, ее институтов, ее структуры, ее (если можно так выразиться) "страховочной сетки".

Проблемам рыночной модернизации было посвящено множество работ, также исследований, проводимых международными финансовыми организациями. Но, пожалуй, наиболее показательным и в то же время авторитетным изданием стала книга, подготовленная в 1991 г. пятью известными экономистами - Оливье Бланшаром, Рудигером Дор-нбушем, Полом Кругманом, Ричардом Лэйярдом и Лоренсом Саммерсом - в рамках специального анализа, проводимого Всемирным институтом исследования экономического развития (\\^ГОЕК). Задача этой книги состояла в том, чтобы обобщить, по каким принципиальным для находящихся в состоянии перехода стран Центральной и Восточной Европы вопросам среди ченых достигнуто согласие, по каким нет. На этой основе книга давала реформаторам определенные рекомендации.

вторы с самого начала расставили все точки над "и", заявив об общности процесса преобразований, идущих в разных частях мира, и подчеркнув, что "большая часть стандартных стабилизационных программ применима и в Восточной Европе, хотя при этом необходимо учитывать важнейшие специфические черты конкретных стран" [281, с. 1].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


118


119


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



Затем они выделили те положения, по которым же достигнут консенсус1.

"На основе изучения трех крупных волн стабилизации - европейской стабилизации 20-х гг., послевоенной европейской стабилизации конца 40-х гг. и стабилизации 80-х гг. (имеется в виду, прежде всего, опыт латиноамериканских стран, также Израиля.- Авт.) - сформировался широкий консенсус относительно мер, входящих в стандартный стабилизационный пакет.

Во-первых, необходимым словием стабилизации является фискальная консолидация, странение бюджетного дефицита. Если этого не сделать, то сохранится потребность в денежной эмиссии. Следовательно, рост денежной массы и возобновление инфляции станут лишь делом времени. Только выполнив это словие, мы сможем резко снизить темп роста денежной массы.

Во-вторых, приоритетным делом должно стать странение субсидий. Это положение основано на менее солидной логической базе, нежели первое, поскольку сбалансированности бюджета можно добиваться как посредством снижения расходов, так и посредством увеличения доходов. Тем не менее, имеет смысл все же странить искажения, связанные с господством государственного сектора экономики и неэффективной системой государственного ценообразования. Отмена субсидий не обязательно нужна для осуществления стабилизации, но она необходима для последующего обеспечения экономического роста. Однако период стабилизации - самое лучшее время для проведения столь болезненных в политическом отношении изменений" [281, с. 4-5].


Иногда в этой связи принято говорить о так называемом Вашингтонском консенсусе. Именно в Вашингтоне находятся три структуры, играющие определяющую роль в анализе современной экономики и в разработке стратегии экономических преобразований: Международный валютный фонд, Всемирный банк и Министерство финансов США.


Относительно других важных моментов осуществления стабилизационных программ полного консенсуса, согласно авторам цитируемого исследования, достигнуто не было. Программа не обязательно должна быть слишком жесткой, поскольку жесткость может вызвать общее недоверие к реформаторам. Кроме того, разногласия сохраняются и по двум важнейшим конкретным экономическим вопросам.

Первая проблема состоит в том, необходим ли некий "номинальный якорь" для того, чтобы стабилизировать цены.

В принципе можно на время реформ цены зафиксировать. Это снимет излишний покупательский ажиотаж и притормозит инфляционное давление. Однако подобная фиксация опасна в том случае, когда требуется относительное изменение структуры цен. При свободных ценах то, что раньше стоило слишком дешево, подорожает, то, что стоило слишком дорого, подешевеет. Подобное выравнивание создаст нормальные стимулы для работы рынка. При фиксированных же ценах все имевшиеся в прошлом ценовые искажения сохранятся.

Можно подойти к проблеме создания "номинального якоря" по-другому и зафиксировать валютный курс. Это не предполагает столь высокой степени жесткости, как в случае фиксации цен, но тоже служит делу торможения инфляции, поскольку многие продавцы при становлении цен психологически ориентируются на стоимость доллара. Кроме того, фиксация валютного курса стабилизирует цены на импортные товары.

Но и здесь могут возникнуть проблемы.

С одной стороны, для того чтобы привлечь валюту и держать курс, могут потребоваться высокие процентные ставки. Капитал при этом словии не будет ходить за рубеж, но зато кредит для предпринимателя, желающего развивать производство, окажется слишком дорог, это, в свою очередь, может притормозить экономический рост.

С другой же стороны, при фиксации курса на фоне сохраняющейся инфляции может произойти переоценка национальной валюты. В результате, для того чтобы не пострадала


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


120


121


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



конкурентоспособность отечественной экономики, придется корректировать положение с помощью девальвации. Но девальвация является сильным толчком к очередному витку инфляции.

Вторая проблема, при решении которой не достигнут консенсус, состоит в том, нужно ли использовать в ходе стабилизации политику доходов, сводящуюся к контролю над заработной платой и над ценами.

Стабилизация доходов, скорее всего, станет дополнительным фактором, ограничивающим рост цен на потребительском рынке. Но проведение подобной стратегии требует организации переговорного процесса, в котором за "круглый стол" садятся представители правительства, предпринимательских кругов и профсоюзов. спех этих переговоров возможен лишь в том случае, когда все частники данного процесса доверяют друг другу. Но если какая-либо из сторон полагает, что согласие обеспечивается за ее счет (например, профсоюзы боятся, что если они дадут согласие не величивать зарплату, государство не выдержит бюджетной жесткости, это приведет к росту цен), вся политика доходов может быстро разрушиться.

Как же отмечалось выше, авторы данного исследования признают и специфические особенности отдельных стран. Но для них это особенности скорее количественного плана, нежели качественного. По их мнению, во-первых, в Центральной и Восточной Европе существовало слишком большое искажение цен по сравнению с состоянием равновесия. Во-вторых, слишком большие искажения характеризовали производственную сферу (менеджеры государственных предприятий могут действовать в своих интересах, не в интересах собственника; кроме того, эти предприятия характеризовались слишком высокой степенью монополизации рынка). В-третьих, инфляция на неразвитых рынках Центральной и Восточной Европы сочеталась с рационированием [281, с. 13-15].

Тем не менее, важнейшая черта консенсуса состоит в том, что такого рода отличия не могут изменить сам подход. В частности нельзя, например, вместо полной либерализации цен


осуществлять либерализацию частичную под тем предлогом, что шок от перехода к равновесному состоянию может оказаться слишком большим. Частичная либерализация цен невыполнима и неразумна, поскольку порождает спекуляции, это, в свою очередь, вызывает недовольство общества и снижает общественную поддержку реформ.

Можно назвать еще целый ряд исследований начала 90-х гг., в которых авторы предлагали подход к реформам, довольно близкий вышеизложенному [95, с. 65-117; 262, с. 29-39; 171, с. 84-97]. На практике в последние десятилетия сторонниками осуществления энергичных преобразований были такие известные реформаторы, как Лешек Бальцерович в Польше, Вацлав Клаус в Чехии, Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, Борис Федоров в России и др. В целом этот подход получил несколько прощенное, но ставшее популярным в народе название: "шокотерапия".

Не все сторонники шокотерапии используют для обозначения своих взглядов столь откровенный термин, но все они сходятся в том, что каждая из стран, находящихся в состоянии перехода, в целом похожа на другие страны и может применять стандартный пакет стабилизационных мер, также мер по либерализации экономики, основанных на общем теоретическом представлении о способности рыночных сил привести хозяйственную систему в состояние равновесия. Все они в основном согласны с тем, что переход не может быть абсолютно безболезненным, поскольку существенная трансформация структуры экономики обязательно бьет по интересам отдельных слоев населения, регионов, профессиональных или возрастных групп.

Консенсус относительно всех казанных выше моментов действительно получил широкое распространение у профессиональных экономистов-исследователей. Тем не менее, нельзя сказать, что он охватил всех без исключения лиц в научной и политической среде, способных оказать влияние на осуществление перехода в различных странах. Целый ряд известных имен остался вне консенсуса. Некоторые авторы даже подвергали его жесткой критике.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


122


123


МОДЕРНИЗАЦИЯ: ИГРА В ДОГОНЯЛКИ



В наиболее общей форме проблемы, связанные с действием рыночных сил и с возникающей на данной основе шокотерапией, сформулировал главный экономист Всемирного банка Джозеф Стиглиц, "Социальный и организационный капитал, - отмечал он в конце 90-х гг., подводя итоги десятилетнего периода трансформации стран Восточной Европы,- оказывается столь хрупким, что его - как и свалившегося Шалтай-Болтая - так трудно собрать вновь, что лучше всего начинать с существующих социальных институтов и пытаться их постепенно трансформировать, не ничтожать с "корнями и ветвями", чтобы затем начинать "с чистого листа"" [181, с. 28].

Важно заметить, что данный подход не отрицает значения рыночного хозяйства, не отрицает способности рыночных сил наилучшим образом обеспечивать функционирование экономики. Насколько нам известно, сегодня не существует серьезных экономических концепций, выводящих рынок за рамки исследования и пытающихся строить систему на какой-то принципиально иной основе.

Все согласны с тем, что "старый, выстроенный в административной манере дом" абсолютно не пригоден для жилья. Вопрос же состоит в том, что практичнее: сносить его полностью для высвобождения места под строительство нового дома - или же сохранить все пригодное, кардинальным образом отремонтировав остальное. Сторонники нового строительства повают на то, что только такая конструкция может быть надежной. Сторонники ремонта полагают, что проблемы, определяемые длительностью и трудностями нового строительства, перевешивают проблемы, связанные с ремонтом старых, прогнивших конструкций.

Иначе говоря, те, кто оказался вне консенсуса, делают ставку на необходимость силенного государственного регулирования процесса перехода. Но не для того, чтобы оставить экономику нерыночной, для того, чтобы дать рынку в полной мере воспользоваться всем тем работоспособным, что имелось в старой системе. Соответственно здесь же не делается пор на быстроту перехода, вызывающую некий шок. Переход растягивается на тот срок, который необходим для про-


ведения требуемых государственных мероприятий по креплению "Шалтай-Болтая".

В отличие от шокотерапии подход, предполагающий постепенность, получил название градуализма (от англ. gradual- постепенный). Этот подход выводит на передний план задачу уменьшения издержек перехода, тогда как противоположная точка зрения сводится к наличию объективных издержек (в частности, трансформационного спада), которые должны иметь место, если мы хотим добиться реальных преобразований. Конечно, непосредственно в ходе реформ всегда трудно сказать, насколько тот или иной политик, экономист действительно верит в возможность меньшения издержек перехода, насколько он лишь спекулирует на этом ради получения общественной поддержки. Тем не менее, можно все же считать, что сторонники градуализма имеют точку зрения, существенно отличающуюся от точки зрения сторонников шокотерапии.

Пожалуй, самой известной фигурой из числа практиков - противников консенсуса последнего десятилетия стал польский экономист Гжегож Колодко, два раза получавший пост министра финансов в левых польских правительствах. Он, так же как и Дж. Стиглиц, обратил внимание на структурные проблемы перехода1.

Если в той экономике, от которой мы ходим, худо-бедно имелись некие структуры (некий "Шалтай-Болтай"), обеспечивающие работу всего механизма, то в новых условиях рынок по причине отсутствия таковых толком не заработал. Если использовать образное сравнение, то можно сказать, что хороший мотор при осуществлении шокотерапии не дает импульса движению, поскольку старый, сносившийся механизм передачи демонтировали, новый вообще отсутствует. "Отсутствие соответствующих структур,- отмечал Г. Колодко,- стало ключевым моментом, выпавшим из стратегии


Среди российских экономистов данного направления, ставших политиками и обративших внимание на необходимость решения структурных проблем, наиболее известен Сергей Глазьев (см., напр.: [38]).


124

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

перехода, предложенной Вашингтонским консенсусом" [90, с. 126].

Разногласия, о которых идет речь, пираются, на наш взгляд, в принципиально различное понимание не задач экономических реформ и даже не возможностей рынка, скорее возможностей государства. Против смягчения тяжелых последствий трансформации не возражают, как правило, даже самые "твердолобые шокотерапевты". Более того, они почти всегда признают несовершенство рыночных регуляторов. Но они полагают, что регуляторы государственные - еще более несовершенны, потому градуализм и структурная политика могут скорее худшить положение дел, нежели исправить. С их точки зрения шок, полученный от регулирования, будет еще более сильным, терапия окажется менее действенной.

Их противники, насколько можно судить, полагают, что при мелом подходе, правильной расстановке кадров, выделении соответствующего финансирования государство оказывается эффективно действующим субъектом трансформации. Наверное, теоретически эту веренность во всесилии государства опровергнуть трудно. Другое дело, много ли можно привести примеров того, как на практике вмешательство государства помогло решить ту или иную структурную проблему, которую не мог решить рынок. Нам представляется, что таких примеров в экономической истории не столь ж много, и материалы последующих глав подтверждают данный вывод.


ГЛАВА 2

ФРАНЦИЯ:

ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ1

Не станем твердить: "Просвещения! Просвещения!" Как знать, быть может, эта тьма и рассеется. Разве революции не несут преображения? Слушайте меня, философы: обучайте, разъясняйте, просвещайте, мыслите вслух, говорите во всеуслышание; бодрые духом, действуйте открыто, при блеске дня, братайтесь с площадями, возвещайте благую весть, щедро оделяйте букварями, провозглашайте права человека, пойте марсельезы, пробуждайте энтузиазм, срывайте зеленые ветки с дубов. Обратите идеи в вихрь. Толпу можно возвысить. Сумеем же извлечь пользу из той неукротимой бури, какою в иные минуты разражается, бушует и шумит мысль и нравственное чувство людей. Босые ноги, голые руки, лохмотья, невежество, униженность и темнота - все это может быть направлено на завоевание великих идеалов.

Виктор Гюго

Франция была отнюдь не первой страной в мире, двинувшейся по пути модернизации, по пути формирования рыночного хозяйства и разрушения сковывающих его административных пут, доставшихся в наследство от старого режима. Первой буржуазной революцией традиционно считается выход Голландии из-под гнета испанской короны в конце XVI века. Примерно через две сотни лет после этого первой промышленной державой мира стала Англия. Да и Соединенные Штаты, остающиеся по сей день образцом



1 Первоначальный вариант данной главы был опубликован в журнале "Звезда" [196].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


126


127


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



динамичного и эффективного экономического развития, образовались как государство более чем за десятилетие до начала Великой французской революции. Однако опыт Голландии, Англии и США в значительной мере никален по причине особых словий, действовавших в этих странах. Французы же, напротив, еще во второй половине XV столетия двинулись именно по тому пути, который с некоторыми поправками пришлось потом пройти почти всем народам, начинавшим строить у себя рыночное хозяйство.

Во-первых, во французской экономике вплоть до 1789 г. были очень сильны административные рычаги, сдерживающие действие свободных рыночных сил. Во-вторых, ломка административной системы проходила на фоне серьезнейших социальных потрясений, последствия которых сказывались и через столетие после первой революции. В-третьих, эти потрясения привели к образованию слабой государственной власти, постепенно все больше скатывающейся к примитивному популизму. В-четвертых, популизм совершенно разрушил финансовую систему французского государства, что привело к деградации экономики. Наконец, в-пятых, выход из кризиса, формирование нормальных словий для хозяйственного развития и начало устойчивого экономического роста связаны во Франции с деятельностью нескольких последовательно сменявших друг друга авторитарных либо монархических режимов.

Все эти моменты впоследствии на протяжении всего XX столетия присутствовали (в тех или иных сочетаниях) в жизни многих государств, осуществлявших переход к рынку. Несмотря на то, что всюду имелась какая-то национальная специфика реформ, она обусловливала лишь большие или меньшие масштабы отклонения от французского пути. Не случайно именно за французской революцией закрепилась характеристика "Великая". Не случайно исследователи самых разных стран, описывая состояние "своих" предреволюционных режимов, используют знаменитое высказывание Людовика XV: "после нас - хоть потоп". Не случайно они постоянно применяют и понятие "бонапартизм" для анализа разного рода авторитарных режимов.

Коммунисты самых разных стран долгое время полагали, что Великая французская революция прокладывала путь к не-


коему новому справедливому обществу, построение которого возможно и у них на родине. Этим они определяли ценность событий, происшедших на рубеже 80-90-х гг. XV века. Коммунисты ошибались. Если путь к справедливому обществу и существует в природе, то пролегает он отнюдь не там, где доминируют классовая борьба, террор, эгалитаризм и тому подобные явления. Однако сегодня мы по иронии судьбы опять возвращаемся к истории французских преобразований, как к интереснейшему примеру экономического реформирования с его начальными иллюзиями, катастрофическими ошибками и мучительными поисками выхода из тупика. Мы возвращаемся к истории, которая, с одной стороны, чит тому, как не надо осуществлять преобразования, с другой - настраивает нас на оптимистический лад, показывая, что трудности трансформируемых экономик преходящи, что за инфляцией, хозяйственным развалом и нищетой рано или поздно обязательно последует процветание.

Экономические преобразования во Франции заняли примерно сто лет, причем все эти годы она двигалась практически в одиночку по неизведанному пути. Сегодня модернизация затрагивает сразу целые регионы (например, Латинскую Америку, Восточную Азию, Центральную Европу), что позволяет изучать опыт, накопленный у соседей. Но на рубеже XV-XIX веков сверять планы преобразований было не с кем. Английский и голландский образцы привлекали большое внимание современников, тщательно изучались, но во многих отношениях были недостижимы для нестабильного общества, разрываемого страшными социальными противоречиями. Французы пережили эпоху становления рынка, двигаясь путем проб и ошибок, преодолевая реки крови и моря слез.

Прелюдией реформ стали либеральные начинания Тюрго в 1774 г., к стабильному экономическому росту, способствующему повышению жизненного ровня значительной части населения, страна пришла лишь при Наполеоне, правление которого закончилось в 1870 г. Примерно таковы временные рамки нашего очерка. Конечно, непростым выдался для Франции и следующий столетний период, начавшийся с становления Парижской коммуны. Однако действия коммунаров стали


129



128

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

не более чем агонией той системы, которая пыталась встать на пути движения к рынку. Франция уверенно перешагнула через последние баррикады и двинулась дальше - в XX век, где решала проблемы, характерные же для развитого, не для развивающегося государства.

ДВЕ ФРАНЦИИ: ДИАЛОГ ГЛУХИХ

Бурбоны, занимавшие трон Франции со времен прославленного романами Александра Дюма Генриха Наваррского, ни в коей мере не являлись коммунистами. Однако предреволюционная французская экономика была отмечена многими важнейшими чертами, которыми впоследствии характеризовались административные хозяйства XX столетия. В этой экономике было существенным образом ограничено свободное перемещение капиталов и иных ресурсов в ту сферу деятельности, которую предприниматель мог считать наиболее привлекательной для своего бизнеса. В этой экономике у производителя изымалась значительная часть его доходов, что подрывало стимулы к труду и возможности осуществления расширенного воспроизводства. Наконец, в этой экономике даже торговля не была по-настоящему свободной, значит, любой кризис легко мог порождать рост цен и порой - даже возникновение дефицита.

Первый этап французской модернизации начался еще в самом конце XVI столетия, при Генрихе Наваррском. В полной мере попытки модернизировать страну дали о себе знать в XVII веке при герцоге де Ришелье и министре Людовика XIV Жан-Батисте Кольбере. Однако в это время действия государственной власти были направлены не столько на создание той экономической и политической системы, которая отличает современные общества, сколько на крепление самой себя1.


1"Кольбер и его последователи в XV веке,- отмечает, например, Т. Кэмп,- преследовали цель расширения власти и силения безопасности династического государства, не экономического роста, как принято в современном мире" [397, с. 33].


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

На смену феодальным механизмам правления постепенно приходила жесткая административная вертикаль. Фактически именно тогда были заложены основы знаменитого французского дирижизма, сохранившего в известной мере свое значение и по сей день.

Дирижизм XVII века не был случайным явлением, характерным лишь для экономической жизни. Думается, что он представлял собой отражение в сфере хозяйствования того нарождающегося представления о всеобщем господстве разума, которое стало отличительной чертой картезианства. Декарт, как истинно французский мыслитель, и Кольбер, как истинно французский практик, в равной степени олицетворяли собой основные черты той эпохи.

Общество не стремилось к свободе, поскольку в нем было слишком много неразумных индивидов, вряд ли способных этой свободой в должной мере воспользоваться. Оно стремилось к разуму, который поставил бы все под свой контроль и странил неразумие. Наверное, наиболее ярким отражением подходов, применявшихся в то время для организации функционирования общества в целом, было создание масштабной системы изоляции всех неразумных элементов в своеобразном ГУЛГе классической эпохи, прекрасно описанном крупным французским мыслителем XX столетия Мишелем Фуко.

В этот созданный в 1656 г. ГУЛАГ, носивший гуманное название "Общий госпиталь", попадали сумасшедшие, развратники, моты, калеки, вольнодумцы, проститутки и многие другие категории французов, не вписывавшихся в красивое царство разума. "Госпиталь" объединял целый ряд лечебно-исправительных заведений. "Мало кто знает,- отмечал М. Фуко,- что в их стенах провел по нескольку месяцев каждый сотый житель города Парижа, если не больше" [219, с. 66].

В этих заведениях неоднократно предпринимались попытки непосредственным образом организовать производственный процесс, как это делалось впоследствии в советском ГУЛГе. Сторонники разума стремились создать мануфактуры. Но все их силия в основном проваливались из-за неспособности обитателей этих мест заключения к "разумно организованному" подневольному труду [219, с. 84]. Однако



ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


130


131


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



главным было даже не то, что их пытались столь непосредственным образом включить в хозяйственный механизм. "Общий госпиталь" представлял собой как бы доведенный до крайности принцип существования общества. Тот же самый подход, который использовался для организации жизни отверженных обществом индивидов, проявлялся буквально во всех сторонах дирижистской экономики классической эпохи.

Впоследствии все это оказало значительное воздействие на ход модернизации, поскольку в XVII веке были созданы именно те властные инструменты, при помощи которых она, собственно говоря, и осуществлялась. Однако то, что делали во времена Ришелье и Кольбера, само по себе еще никак не может считаться модернизацией общества. Более того, администрирование сильно осложняло осуществление прогрессивных экономических преобразований во многих сферах. Насаждение мануфактур, которым занимался Кольбер, способствовало экономическому развитию страны, но не делало его самовоспроизводящимся, необратимым. Поэтому то, что происходило в XVII - первой половине XV столетия, на наш взгляд, вернее было бы называть протомодернизацией - по образцу широко используемого в экономической истории термина "протоиндустриализация". Общество постепенно преобразовывало старую модель своего развития, но еще не приступило непосредственно к формированию новой. В России, которая не осталась чуждой восприятию подходов, применяемых в процессе протомодернизации, нечто подобное осуществлялось во времена Петра I1.


Не следует думать, что администрирование было просто ошибкой отдельных реформаторов. Следование данной модели поведения в большей или меньшей степени повторялось в различных странах (хотя наибольшего расцвета достигло во Франции) и не слишком зависело от того, кто персонально правлял государством. Протомодернизация стала естественным откликом на те требования, которые выдвигала перед обществом эпоха. Лишь тогда, когда принципиально изменились словия жизни, общество смогло двинуться дальше в своем развитии.


Ж.-Б. Кольбер

Содержание эпохи "разумных" или, по крайней мере, очевидных для здравого смысла решений хорошо обрисовала В. Малов. "Слово "реформы" для людей XVII века имело иной смысл, чем веком позднее, когда общим достоянием передовой мысли стала идея прогресса. "Новое есть забытое старое" - этот взгляд для современников Кольбера был не остроумным парадоксом, выражением самой сути всякой реальной реформаторской политики, которая была призвана вернуть общество к "доброму старому времени", странив накопившиеся за последние годы или десятилетия различные вредные явления. Социальные реформы, таким образом, органически сочетались с социальным реставраторством и с использованиема традиционныха методов. Однако рационализма политической мысли XVII века же создавал возможность для объективного, хотя и вряд ли сознаваемого противоречия, которое и проявилось в политике Кольбера. Дорогая ему идея "полезных профессий" была столь простой и ясной для обыденного здравого смысла, что же не нуждалась в опоре на традицию, в "исторических обоснованиях"... В этой простоте своего еще наивного рационализма кольберовская идея была новым явлением, и с ее осуществлением он связывал достижение своей цели - завоевание французским монархом мировой гегемонии" [118, с. 93].

Кольбер понимал, что финансовые проблемы кроются не только в низкой собираемости налогов, но и в том, что сами объемы хозяйственной деятельности во Франции недостаточны для получения казной большего объема денежных средств. Недостаточность объемов хозяйственной деятельности, в свою очередь, вытекала из несовершенной структуры



132

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

французской экономики, что особенно хорошо было видно на фоне преуспевающей экономики голландской. Слишком много людей и капиталов во Франции было занято в сферах, далеких от созидательной деятельности.

Кольбер, как сказали бы современные экономисты, задумал осуществить структурную реформу французской экономики. Причем если в соседних Англии и Голландии эта структурная реформа осуществлялась в большей мере рыночным путем, то в отстающей по некоторым важнейшим параметрам Франции реформатор хотел подстегнуть ее путем использования методов государственного регулирования, путем целенаправленного вытеснения людей и капиталов из тех сфер, которые были сочтены ненужными, в сферы, представлявшиеся полезными. Но стратегия, принятая на вооружение Кольбером, не могла сделать структуру рыночного хозяйства оптимально соответствующей потребностям общества. Эта стратегия делала структуру экономики только оптимально соответствующей взглядам администратора-реформатора, это ведь далеко не одно и то же. Таким образом, реформа Кольбера не модернизировала французское хозяйство в полном смысле этого слова.

Итак, что же представляла собой французская экономика в ту эпоху, когда ее пытались преобразовать посредством разума или посредством здравого смысла? Некоторые историки полагают, что именно силение административного начала было доминирующим фактором в развитии предреволюционной Франции. Так, например, Ф. Фюре отмечает, что "центральным феноменом, неотъемлемым аспектом исторических перемен является рост монархической власти и правительственной централизации... Неспособность высших классов сохранять свою прежнюю политическую власть или объединиться для достижения новой власти открывает путь административному деспотизму, который, в свою очередь, сугубляет последствия правительственной централизации" [220, с. 157].

Первым обратил внимание на то, что значение централизации в XV столетии было существенно большим, чем обычно принято считать, крупный французский мыслитель середины XIX века, человек, который во многом опередил


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ


133


. де Токвиль

свое время,- Алексис де Токвиль, известный нам в основном своим классическим исследованием американской демократии. Однако он серьезно занимался также историей своего отечества, причем со свойственным ему мением проникать в суть проблемы Токвиль четко отделял то, чем казалось французское общество поверхностному наблюдателю, от того, чем оно являлось на самом деле. В его ставшей же классической работе "Старый порядок и революция" отмечается, что "в XV веке... администрация непрерывно кому-то помогает, кому-то мешает, что-то позволяет. Она многое могла пообещать и многое дать. Множеством различных способов она влияла не только на общее положение дел, но и на судьбы отдельных семей и личную жизнь каждого человека" [189, с. 4].

Ниже будет приведен ряд примеров, демонстрирующих масштабы распространения административной системы. Но, возможно, самым главным свидетельством этого распространения является то, что, как отмечает Токвиль, в предреволюционной Франции "никто не считает себя способным дачно провести серьезное дело без помощи со стороны государства. Даже земледельцы, люди обыкновенно враждебные ко всякого рода предписаниям, склонны полагать, что если сельское хозяйство пребывает в состоянии застоя, то в этом главным образом повинно правительство, не дающее им в достаточном количестве ни помощи, ни советов" [189, с. 60].

Проблема состояла не только в распространенности администрирования как такового. В период протомодернизации во


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


134


135


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Франции сформировался своеобразный административно-хозяйственный менталитет. Думается, что именно подобный менталитет во многом определил существенные черты поведения народа во время революции и даже после ее завершения. Ход революции в значительной степени определялся господством в мах идей, порожденных прошлым, несмотря на всю кажущуюся необычность происходившего и постоянно декларировавшееся массами желание отрясти со своих ног прах старого мира.

Французский социальный психолог Альфред Фуллье даже в конце XIX века отмечал, что "существенной чертой нашего ма в этой (социальной.- Авт.) области является вера во всемогущество государства и правительства... Так как государство является представителем всего общества, то наш социальный инстинкт заставляет нас верить, что если отдельно взятый человек бессилен, то союз всех индивидов не встретит никаких препятствий для осуществления общего идеала" [218, с. 137]. Примерно о том же писал и коллега Фуллье Гюстав Лебон: "...мы всегда делаем ответственным государство за свои собственные недостатки и остаемся при беждении, что с переменой наших чреждений и наших начальников все преобразится" [, с. 227].

Подмеченная французской социальной психологией специфическая черта народного менталитета сохранялась в значительной степени и в XX столетии, оказывая воздействие на экономику страны. Французам, как впоследствии и россиянам, пришлось долго и мучительно преодолевать традиции иждивенчества и инфантилизма, выработанные административной системой.

административная система, о которой говорил Токвиль, накладывалась во Франции на веками существовавший комплекс отношений между крестьянином и феодалом. Издавна главным тормозом для развития экономики было то, что основной производитель страны, крестьянин (а земледелие давало львиную долю национального продукта Франции), хотя и был лично свободен, но не имел ни достаточных стимулов к труду, ни реальных возможностей для накопления капитала, расширения производства и повышения его производительно-


сти. Значительная часть крестьянского дохода изымалась феодалом. Важнейшее словие эффективной экономики - по-сильность возлагаемого на производителя бремени и равномерность его распределения - абсолютно не соблюдалось.

В пользу сеньора взимались либо денежная рента (чинш), либо рента натуральная (шампар), также разовые платежи (например, значительная доля дохода, получаемого крестьянином при продаже земли). Кроме того, имелся еще ряд словий, способствовавших разорению крестьянина: дорожные и ярмарочные пошлины, обязанность пользоваться господской мельницей, пекарней, давильней для винограда и т.д. [164, с. 14-15]. Одно лишь перечисление повинностей производит сильное впечатление: пеаж, барраж, кутюм, эталаж, лэд, афораж, онаж, шаблаж, гурметаж, тонлье, руаж, бушери, эталонаж, ше-минаж, курбаж, ваннажибюиссонаж [215, с. 115-116].

Кроме платежей эффективность хозяйства подрывалась нестабильностью прав на землю. В северной Франции существовали высокопроизводительные фермерские хозяйства, но они в значительной степени зависели от использования арендованной земли. Арендные отношения в любой момент могли быть разорваны, приобрести в собственность хорошие частки (особенно принадлежащие церкви) было невозможно [116,с.81].

Но по мере того, как в жизнь общества входили принципы администрирования, о которых мы писали выше, все большее значение стали иметь для непосредственного производителя отношения, складывающиеся у него с государством, не с феодалом. Крестьянин начинал страдать под гнетом все возрастающих налогов.

Особенность фискального бремени в предреволюционной Франции состояла в том, что основной налог - талья выплачивался только представителями третьего сословия. Дворяне и духовенство были вообще от него освобождены. Формально фискальное бремя лежало и на них, но на практике существовало огромное число индивидуальных словий, делавших налоговую систему запутанной и неэффективной.

Церковь раз в пять лет платила государству так называемый "бескорыстный дар", сумма которого станавливалась


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


136


137


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



обычно в результате длительного и отнюдь не бескорыстного торга с правительством. Такие налоги, как капитация или двадцатина, платились третьим сословием согласно податным спискам тальи, дворянами - на основе предоставляемой ими же самими декларации о доходах [110, с. 76-77]. Мы в России сегодня хорошо представляем себе, как составляется плательщиком подобная декларация, если он верен в неспособности инспектора проверить подлинность информации. Во Франции XV века декларации, по всей видимости, составлялись примерно так же.

Как справедливо отмечал известный экономист того времени Пьер Дюпон де Немур, достаточно "быть богатым, чтобы стать благородным, и стать благородным, чтобы перестать платить, так что единственное средство избежать налогового обложения - это составить себе состояние" (цит. по: [173, с. 63]).

Неравенство в налогообложении было связано не только с различным положением сословий, на что обычно обращают внимание в работах, показывающих эксплуататорский характер французского общества. Не менее важно было и то, что существовала система индивидуальных и групповых налоговых привилегий.

Отдельные провинции оказывались в лучшем положении, нежели другие. Например, где-то платили большую габель (косвенный налог на соль), где-то маленькую, где-то не платили вообще [256, с. 14]. Крестьянские общины, имеющие влиятельного сеньора, несли меньшее бремя, чем другие общины. Чиновники, находящиеся на отдельных должностях (фискальных или судейских), пользовались значительными налоговыми льготами по сравнению с представителями некоторых других специальностей. Наконец, индивидуальные льготы предоставлялись и по личному пожалованию монарха (вспомним для сравнения, как в России Борис Ельцин легко выдавал льготы наседавшим на него лоббистам во время своих поездок по стране). Словом, система эта имела множество общих черт с системой, сложившейся в 90-х гг. XX века в России, хотя у нас в стране, естественно, не существовало такого явления, как сословные привилегии.

В дополнение ко всему налоговые привилегии во Франции можно было просто покупать (в пореформенной России это,


как правило, делалось за взятки). Так, скажем, с 1577 г. существовала практика, в соответствии с которой за 150 ливров, плачиваемых единовременно, можно было купить право не платить ежегодно 10 ливров тальи. Кольбер даже стимулировал продажу налоговых изъятий, приказывая своим интендантам позаботиться об увеличении налогового бремени, возлагаемого на тех богачей, которым были сделаны предложения о подобном сотрудничестве. Те, естественно, в конечном счете вынуждены были приветствовать инициативу бюрократии [4, с. 253].

Подобная - казалось бы, совершенно неразумная - практика была вынужденной для страны. Государство, попадая в очередной бюджетный кризис, готово было сегодня взять кругленькую сумму с плательщика за предоставление ему права не платить налог впоследствии. Действительно, "после нас хоть потоп".

Естественно, в подобной ситуации размер налогового бремени, возлагаемого администрацией именно на крестьян, должен был непрерывно возрастать для того, чтобы покрывать все увеличивающиеся расходы государства. Считается, что же при Людовике XI государственные налоги впервые превысили по своему объему феодальные платежи [116, с. 74]. А по оценке А. Токвиля, за предшествовавшие революции двести лет (т.е. примерно за то время, которое прошло с момента восшествия на престол Генриха IV) талья выросла в десять раз [189, с. 102].

Возможно, эти оценки не вполне точны, но в целом очень четко прослеживается связь между потребностями общества эпохи протомодернизации (т.е. общества, же практически переставшего быть феодальным) и ростом налогового бремени. Примерно к 30-м гг. XVII века (т.е. к тому моменту, когда Франция герцога Ришелье вступила в Тридцатилетнюю войну) резко возросли расходы государства на содержание армии, которая в эту эпоху же не могла строиться на феодальных принципах1. И одновременно произошло резкое величение


1 К этому времени коренным образом изменились не только принципы формирования армии, но также и ее размеры, самое главное - вооружение. Содержание артиллерии было по карману только очень богатым государствам [16, с. 418-421].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


138


139


ШРНиИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



налогового бремени, поскольку только за счет силения фискального натиска могла содержаться дорогостоящая наемная армия, вооруженная последними техническими достижениями эпохи [146, с. 81, 152]. Один из исследователей назвал методы, применявшиеся французской администрацией со времен Ришелье, "налоговым терроризмом" (цит. по: [85, с. 216]).

Вдобавок ко всем отмеченным выше проблемам при взыскании платежей в рамках крестьянской общины существовала еще и круговая порука, вынуждавшая исправного хозяина отвечать своим доходом за долги разоряющегося лентяя или неудачника. Таким образом, фактически получалось, что платить деньги приходилось не только сеньору и королю, но еще и соседу1.

. Токвиль приводит оценку, данную генеральным контролером финансов еще в 1772 г. Согласно этой оценке, "талья произвольна в раскладке, во взимании опирается на круговую поруку и на большей части Франции носит личный, не реальный характер, она подвержена постоянным колебаниям вследствие изменений, ежегодно имеющих место в имуществе налогоплательщиков" [189, с. 102]. "Механизм сбора та-льи,- делает вывод современный французский исследователь Ф. Афтальон,- стимулировал крестьян ограничивать объемы своего производства" [256, с. 15].

Сегодня у экономистов принято считать одним из важнейших показателей степени вмешательства государства в экономическую жизнь масштабы перераспределения через бюд-


1 Этот факт, кстати, любопытно подметить в связи с тем, что у нас в стране весьма распространенной является точка зрения, согласно которой только в России существовала крестьянская община, нарушающая права собственности отдельного ее члена, тогда как на Западе важение к имуществу граждан определяло жизнь общества с незапамятных времен. На самом же деле с подобными отношениями приходится сталкиваться повсюду, когда изучаешь ход модернизации. В данной книге дальше будет идти речь и об общине в Венгрии, и о сербской задруге, в которых возникали схожие проблемы.


жет создаваемого в стране продукта. Конечно, рассчитать такого рода показатель для Франции XV века практически невозможно, однако в определенной степени о развитии административной системы можно судить по тому, из чего складывались доходы двух высших сословий - дворянства и духовенства.

По оценке А. Матьеза, все феодальные платежи, вместе взятые, приносили сеньорам не более 100 млн ливров в год. Порядка 120 млн дворяне выручали от эксплуатации своих поместий. В то же время доходы дворянства, получаемые за счет службы в армии, при дворе, на различных провинциальных должностях, также через различного рода пенсии, значительно превышали 100 млн. Вознаграждение духовенству, формируемое за счет десятины (как сказали бы сегодня - сбора во внебюджетный фонд), составляло порядка 120 млн [123, с. 24-26].

Таким образом, получается, что за счет перераспределения, осуществляемого при помощи государства, высшие сословия получали доходы, как минимум эквивалентные тому, что они имели от хозяйства, и более чем в два раза превышающие феодальные платежи, традиционно считающиеся качественной чертой, отличающей Средневековье от Нового времени. Неудивительно, что некоторые историки, как отмечалось выше, считают центральным феноменом эпохи именно административные, не феодальные начала.

Основанное на налогах административное хозяйство имело еще и дополнительный механизм для своего воспроизводства. Доходные должности, которые такое хозяйство плодило одну за другой, продавались государством за крупные суммы [4, с. 229-250]1. Таким образом, расширение административного аппарата само по себе становилось источником дохода казны. А по мере того как аппарат расширялся, неизбежно силивалось администрирование.


В принципе государством продавались не только должности, практически все, на что только мог найтись покупатель. Продавалось даже освобождение от головного наказания [4, с. 254].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


140


Не менее важными, нежели аграрные, были проблемы, связанные с развитием промышленности и ремесел. Хотя эти виды деятельности и ступали по значению сельскому хозяйству, но, как показывал опыт Англии, же вступившей в это время в период промышленного переворота, именно за городом, не за селом было экономическое будущее. Однако во Франции прогресс промышленности сдерживался цеховым строем (системой административных ограничений, препятствующих открытию своего дела) и монополиями, предоставляемыми отдельным компаниям самой короной.

Характерно, что во времена Кольбера, когда вроде бы началось движение в сторону повышения эффективности французской экономики, цеховая система не только не ослабла, а, наоборот, была доведена до наивысшей стадии своего развития. Стремление ко всеобъемлющему контролю поставило цеха на службу государству в качестве пусть несовершенного, но все же реально существующего механизма. Ордонансы французских королей повсюду строго проводят принцип обязательной принадлежности к цеху. Если в 1662 г. в Париже насчитывалось 60 цехов, то после издания кольберовского промышленного става их стало же 83. Наконец, к 1691 г. число цехов возросло до 129. Аналогичным образом обстояло дело и в других городах королевства [55, с. 380].

Изменения стали приходить лишь спустя более чем полстолетия. Цеховой строй частично был подорван эдиктом 1762 г., согласно которому в сельской местности допускалось свободное развитие всех промыслов, однако в городе, формировавшем основной спрос на промышленную продукцию, цеха по-прежнему доминировали. Что же касается крупного производства, то государственные заказы, субсидии и даже право монопольного изготовления определенных изделий предоставлялось так называемым "королевским" мануфактурам, которых в 1789 г. насчитывалось более 500 [164, с. 24]. Таким образом, даже тот производитель, который, несмотря на тяжелое налоговое бремя, сумел сколотить изрядный капитал, оказывался в затруднении при попытке вложить накопленные средства в наиболее рентабельный сектор экономики.



141 ФРАНЦИЯ:а ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Существовали проблемы и с организацией кредита, без которого, как известно, не может развиваться крупное производство. Церковь не приветствовала осуществление ссудных операций, считая их разновидностью несправедливой эксплуатации. И хотя бизнес обходил формальные запреты, моральный климат, формирующейся вокруг деятельности банкиров, был явно неблагоприятным.

Судьба тех, кто аккумулировал в своих руках кредитный капитал, бывала порой весьма печальной. Так, например, в 1704 г. в больницу Сен-Лазар был помещен некий аббат Бар-желе. Отмечалось, что "главным его занятием было ссужать деньги в рост и наживаться на самом отвратительном, самом позорном для его священнического сана и для всей церкви ростовщичестве. До сих пор не далось бедить его покаяться в своих злоупотреблениях и привести к мысли, что ростовщичество- грех" [219, с. 148].

В результате во Франции складывался своеобразный стереотип поведения буржуазии, согласно которому на скопленные деньги надо было не столько развивать производство и другие виды бизнеса, сколько приобретать земли и чиновные должности, стараясь максимально приблизиться к положению дворянства.

По оценке А. Токвиля, "человек, располагавший кое-какими знаниями и некоторыми средствами, считал, что мереть, не побывав государственным чиновником, просто неприлично" [189, с. 77]. Вследствие господства подобной "деловой этики", как отмечал В. Зомбарт, во Франции "кто только мог, далялся от деловой жизни или избегал в нее вступать и потреблял свое имущество, чтобы купить себе должность... Хороший знаток характеризует настроение верхних общественных слоев Франции в XVI столетии словами: "Если есть на свете презрение, то оно относится к купцу"" (цит. по: [58, с. 110]). А Ф. Бродель, описывая образ жизни новых дворян (дворян мантии) и отмечая их заслуживающую важения любовь к просвещению, делал в конечном счете весьма неутешительный применительно к экономике вывод: "Единственное, что их роднило с настоящим дворянством, были отказ от работы и торговли, вкус к праздности..." [17, с. 489].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


142


143


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Дух конкуренции и рынка абсолютно не был свойственен Франции. "Богатый человек, который строит свой спех на несчастии менее эффективно работающего или менее талантливого конкурента,- отмечал Д. Лэндес,- никак не являлся образцом для подражания, он был скорее mangeur d,hommes"1 [417, с. 132].

Любопытно, что такого рода подход самым дивительным образом сочетался с откровенным жульничеством, хотя и мелким. "Самые добродетельные коммерсанты,- писал Оно-ре де Бальзак в одном из своих романов,- с самым простодушным видом провозглашают заповедь самого бесстыдного жульничества: "Каждый выпутывается из беды как меет"". Наверное, на русский язык эту "мудрость" можно было бы перевести хорошо знакомым нам всем девизом отечественного бизнеса: "Не обманешь - не продашь". Сам Бальзак приводит прекрасный пример французской жульнической торговли - продажа на вес шелка, специально для тяжеления пропитанного маслом. Ремесленники таким образом обманывают купцов, купцы-клиентов.

Подобная ситуация имела своим следствием слишком медленное развитие французского делового класса в целом. Фактически в стране долгое время вообще не формировался слой предпринимателей, готовых переходить от мелкой торговли к осуществлению серьезных коммерческих операций. И это не-


1 Живоглотом. Типичный пример подобного живоглота из французской литературы - бальзаковский Гобсек, "человек-автомат", "человек-вексель", явно находящийся вне рамок приличного общества, хотя и обладающий богатством. Иностранец, чуждый французскому духу (мать - еврейка, отец - голландец), родившийся в предместье Антверпена, он за свою жизнь зарабатывал деньги самыми разными авантюрами. Единственное, чем он не занимался никогда,- это бизнесом, который хоть сколько-нибудь напоминал бы современную деловую практику, предполагающую созидание. Данный момент весьма характерен. В старой Франции человек мог стать живоглотом, но даже при этом он не становился созидателем.


смотря на все предпринимавшиеся силия по насаждению мануфактур.

Один из положительных (!) героев Бальзака даже в начале XIX века никогда не запрашивал цену, никогда не гонялся за покупателями. Он обычно сидел у порога лавки, покуривая трубку, поглядывая на прохожих и наблюдая за работой приказчиков. До эпохи кардинала Мазарини крупные французские купцы практически все были по своему происхождению итальянцами. Затем началось проникновение в страну голландцев. И лишь примерно с 1720 г. активизировались французы [19, с. 313-314].

Еще одна специфическая особенность французского делового класса - это его нежелание рисковать, нежелание заниматься бизнесом ради бизнеса. Поскольку деньги зарабатываются просто для того, чтобы хорошо и спокойно жить, по возможности вообще расставаясь с бизнесом и переходя из разряда купцов в разряд дворянства, полученная прибыль не инвестируется, лежит мертвым грузом в виде сокровищ. "Франция представляет собой некрополь драгоценных металлов",- отмечал Ф. Бродель [19, с. 346]. Соответственно, несмотря на существовавшие в стране большие накопления, кредит во Франции получить было гораздо труднее, чем в Англии, значит, он оказывался более дорогим. Все это существенно замедляло темпы экономического развития.

Отсутствие делового духа, слабое развитие кредита, феодальное и фискальное бремя, цеховой строй и монополии представляли собой явления, в полной мере характерные для многих государств средневековой Европы. Однако в предреволюционной Франции существовала еще одна важная особенность административного экономического строя, негативная роль которой, пожалуй, не ступала негативной роли всех отмеченных выше моментов, вместе взятых. Это прямая регламентация со стороны государства самых разных сторон хозяйственной деятельности - и в первую очередь хлебной торговли. В этой регламентации даже более ярко, чем в налоговом бремени, нашла свое выражение французская административная система. В других странах подобная регламентация тоже использовалась, но в несопоставимо меньших масштабах.


145



144

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

"Королевский совет,- отмечал А. Токвиль,- ежегодно издавал общие постановления, предназначенные для всего королевства... Число таких правил... огромно, и оно постоянно росло по мере приближения Революции... Бесчисленны постановления Совета, обязывающие ремесленников использовать определенные методы и изготавливать определенные товары. А поскольку одних интендантов было недостаточно, чтобы наблюдать за исполнением всех этих постановлений, существовали также генеральные инспекторы промышленности, объезжавшие провинции для поддержания там надлежащего порядка" [189, с. 38-39]. Современные историки отмечают, что "контроль правительства затруднял технологические перемены и частично был причиной индустриальной отсталости Франции в сравнении с Англией" (цит. по: [85, с. 277]).

Но, несмотря на создаваемые этим проблемы, вплоть до середины XV века имела место быстрая активизация регламентирующей деятельности французской администрации. Если до 1683 г. насчитывалось всего 48 регламентов, определяющих деятельность хозяйственной системы, то к 1739 г. появляется же 230 эдиктов, приказов и регламентов, касающихся промыслов. Все это делалось во имя разума, дабы научить "несмышленых" производителей той эффективной работе, в которой, как виделось административному му, разбирается лишь бюрократ. Однако интеллектуалы все чаще однако делали вывод, что разум в области администрирования начинает переходить в свою противоположность. "Нашими современниками овладело безумие, к какому никогда нельзя было считать способным человеческий дух!" - в жасе восклицал известный деятель французской революции Ж.-М. Ролан, писавший статью о промышленности для Энциклопедии Дидро и д'Аламбера (цит. по: [55, с. 381]).

Как же конкретно выглядела вся эта картина регламентации?

"Экономическая свобода,- отмечал Ф. Саньяк, характеризуя хозяйственный строй предреволюционной Франции,- должна отступать перед тем, что государство считает общим интересом. Одни культуры оно запрещает, другим покровительствует: в 1731 г. Королевский совет отдает распоряже-


ШРАН1ИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ние, чтобы не производилось новых насаждений виноградников в королевстве и чтобы те, которые не обрабатывались в течение двух лет, не восстанавливались без специального разрешения короля под грозой штрафа в 3 ливров; разрешение же не будет даваться без предварительной проверки почвы интендантом с целью становить, не является ли она более благоприятной для какой-нибудь другой культуры. Землевладелец не может собирать винограда или снимать жатвы до разрешения местного судьи; он не должен косить хлеб под грозой штрафа, "так как этот способ сбора рожая вреден для общества и для самого земледельца тем, что коса сильно треплет колос и при этом из него высыпаются вполне созревшие зерна"... На сено назначается максимальная цена, отдается приказание, чтобы охапки были перевязаны тремя жгутами из сена того же качества, чтобы все связки были хороши, сухи, чисты и имели определенный вес, сообразно со временем года" [173, с. 62]. Однако апофеозом административной системы был, наверное, все же "указ, станавливающий, что во всем королевстве под страхом штрафа в 300 ливров все обязаны метить своих баранов определенным способом" [189, с. 206].

Все это делалось, естественно, с самыми благими намерениями. Центральная власть была искренне убеждена в том, что только она знает, как поднять национальную экономику. И для этого не жалели ни силий, ни финансов. В 1740-1789 гг. французская монархия предоставила беспроцентных кредитов на сумму в 1,3 млн ливров и дотаций на 5 млн. К этому надо еще добавить, например, субвенции местных властей таких провинций, как Бретань и Лангедок [417, с. 135].

Вот еще одна зарисовка А. Токвиля, в которой дается характеристика административной идеологии. Королевский совет "ежегодно ассигновал из общих сумм налогов определенные фонды, которые интендант распределял на пособия в приходах... Совет ежегодно издавал постановления, предписывающие открывать в становленных им же самим местах благотворительные мастерские... Центральное правительство не ограничивалось помощью крестьянам в их нуждах; оно пыталось казывать им пути к обогащению, в случае необходимости и понуждать к этому. В этих целях оно время от времени


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


146


147


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



поручало своим интендантам и субделегатам распространять небольшие записки об искусстве земледелия, основывало сельскохозяйственные общества, назначало премии, тратило большие деньги на содержание питомников, плоды деятельности которых раздавались крестьянам. Казалось бы, более целесообразным было облегчить бремя повинностей и странить неравенство в их распределении. Но правительство об этом, похоже, никогда не догадывалось" [189, с. 39].

Любая инициатива на местах моментально ставилась под контроль. "К концу XV века в глубинке, в самой отдаленной провинции невозможно было создать благотворительные мастерские без того, чтобы генеральный контролер не пожелал бы лично проверить их расходы, определить став и местоположение. Строится приют для нищих - ему обязательно надо знать имена получивших в нем прибежище, а также в точности дату поступления в приют и выхода из него" [189, с. 54].

Наконец, именно власть "предписывает в определенных случаях проявление всеобщей радости; правительство заставляет страивать фейерверки и иллюминировать дома" [189, с. 43]. Ведь административная система не просто стремится к оптимальной организации производства. Она хочет наиболее "разумным" способом наладить всю человеческую жизнь, создать некое гармоничное существо, оптимальным образом работающее и оптимально отдыхающее.

Чем вам не социалистическое планирование, в ходе которого центральные ведомства регламентируют малейшие детали работы подчиненных им предприятий? Чем вам не логика формирования гармонично развитого строителя коммунистического общества? Причем, пожалуй, до такой детализации, как стандарты вязки снопов или разметки баранов, не доходили ни в одном административном хозяйстве XX века.

Впрочем, самая главная регламентация относилась все же не к вязке сена, к торговле хлебом. Сегодня для нас хлебная торговля является важным, но все же не определяющим звеном народного хозяйства. Контроль за ценами на хлеб, существовавший во многих регионах России даже после гайдаровской либерализации, вряд ли мог считаться существенным признаком нерыночности нашей экономики. Однако в предрево-


люционной Франции расходы на хлеб составляли порядка 88% расходов семейного бюджета низших классов [215, с. 211]. В подобной ситуации регламентация хлебной торговли означала, по сути дела, регламентацию рынка как такового. Именно такая подмена рыночного регулирования административным и имела место во Франции XV столетия.

Королевские власти априори считали, что всякая торговля сродни спекуляции. Бюрократам соответственно представлялось: чем меньше будет у производителей и купцов возможностей для торговли, тем ниже будут цены на хлеб и тем менее напряженными окажутся социальные отношения. В результате в стране долгое время были затруднены не только экспорт хлеба, но даже перевозка зерна из одной провинции в другую. Государство делало все возможное для того, чтобы хлеб потреблялся там же, где и производился, вне зависимости от плотности населения, плодородия почв и погодных словий, имевших место в той или иной части страны. Жители одной провинции могли голодать, в то время как амбары в соседней - ломились от хлеба.

Чтобы люди поменьше торговали, в 1699 г. была введена специальная система лицензирования. Только получив разрешение в суде по месту жительства и принеся становленную законом присягу, купец мог совершать оптовые операции с хлебом. В нагрузку его обязывали осуществлять снабжение именно того региона, к которому он был приписан (вывоз хлеба в другую провинцию требовал получения особого разрешения). Причем дворянам, чиновникам и земледельцам подобное разрешение вообще не могло быть выдано (своеобразный запрет на профессию). От регистрации освобождались лишь купцы, занимавшиеся экспортно-импортными операциями. Их привилегированное положение напоминало положение наших спецэкспортеров пореформенной эпохи.

Принимались специальные меры и для того, чтобы ограничить размер капитала, используемого в хлебной торговле: в частности, купцы должны были работать поодиночке и не имели права организовывать товарищества [7, с. 77-87].

Регламентация хлебной торговли имела давние традиции. Восходила она аж к своду обычаев 1283 г. и к эдиктам Филиппа


149

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ 148

Красивого 1304-1305 гг. Применялись порой даже совершенно курьезные методы давления на цены. Например, ордонанс 1577 г. требовал, чтобы землевладелец сам лично являлся на рынок для торговли, не посылал своего представителя. Власть надеялась, что, теряя время и подвергаясь всем неудобствам проживания в городе, продавец будет склонен побыстрее распродавать свой хлеб даже по невыгодным ему ценам [7, с. 1, 23].

Впрочем, вплоть до того времени, когда во Франции была создана жесткая административная вертикаль, власть не обладала возможностью серьезно контролировать исполнение своих предписаний. Торговцы зачастую откровенно игнорировали налагаемые на них ограничения. Но с 1709 г. стали назначаться специальные комиссары для выполнения хлебных регламентов. Они должны были учитывать все хлебные запасы, имеющиеся в стране, и при необходимости имели право выламывать двери частных амбаров. Если обнаруживались нарушения, владелец хлеба мог быть подвергнут наказанию, вплоть до тюремного заключения [7, с. 4].

Большая власть чиновников, естественно, влекла за собой произвол, и людей наказывали даже за такие "правонарушения", которые юридически правонарушениями не являлись. Например, один купец был наказан за то, что в письме, перехваченном властями, советовал своему компаньону не отправлять хлеб в Париж, где в тот момент падали цены. А некую торговку подвергли штрафу за то, что на рынке она говорила о более низких ценах, становившихся в соседнем городе [7, с. 71].

Наиболее нелепые формы ограничения хлебной торговли были отменены еще в 1763 г. (кстати, примерно тогда же, как отмечалось выше, пришло некоторое послабление и в сферу регулирования ремесленной деятельности - получила возможность свободного, нецехового развития деревенская промышленность). Однако и после отмены запрета на перевозки во Франции сохранялась детальная регламентация хлебной торговли внутри самих провинций. Производитель должен был продавать хлеб только на общественных рынках, не у себя дома. Он не имел права хранить его дольше определенного времени. Вывезя товар на рынок, продавец не мог же вести его обратно и вынужден был реализовывать хлеб самое позднее на третий день, даже если цены были крайне низки-


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ми. Наконец, обслуживание купцов и булочников могло осу-ществляться лишь после того, как был удовлетворен спрос частных лиц [215, с. 224-225].

В краткосрочном периоде подобная регламентация могла известной мере способствовать поддержанию низких цен, поскольку не позволяла производителю создавать запасы. Но долгосрочном периоде эффект был прямо противоположным. Ведь любой крестьянин или купец, сталкиваясь с системой, вынуждавшей его сплошь и рядом продавать товар себе в быток, терял заинтересованность в расширении производства и сбыта. В конечном счете регламентация хлебной торговли приводила в полном соответствии со знаменитым изречением "После нас - хоть потоп" к деградации производства. Более того, в неурожайные годы отсутствие запасов зерна могло порождать голод, и таким образом социальные отношения обострялись сверх обычного ровня.

"Многочисленные отзывы современников,- отмечал Г. Афанасьев,- весьма категорично заявляют, что порядочные и состоятельные люди чурались хлебной торговли и предпочитали другие отрасли труда, которые были более гарантированы от придирок и произвола полиции" [7, с. 70].

Неприемлемость положения, сложившегося в экономике, в XV столетии стала осознаваться многими. По мере того как административная система, созданная Ришелье и Кольбером, продолжала наращивать свой потенциал, стремясь все более детально регламентировать вопросы хозяйствования, в интеллектуальных кругах постепенно вырабатывалось принципиально иное представление о том, по какому пути следует развиваться Франции. Если в конце XVII века, когда "блистательное" правление короля-солнца Людовика XIV поддерживало иллюзию процветания французского королевства, критиков системы было еще крайне мало1, то к середине следующего


1 Редкое исключение представлял собой судья из Руана Пьер Лепезан де Буагильбер, считающийся сегодня одним из крупнейших экономистов своего времени. Все его предложения относительно либерализации торговли подвергались обструкции. Подробнее о нем см. очерк А. Аникина [6, с. 79-92].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


150


151


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



столетия положение принципиальным образом изменилось. Весьма характерной в этом плане являлась позиция ведущих деятелей французского Просвещения.

Одной из существенных черт Просвещения было стремление изучать и использовать опыт соседних стран. К числу передовых государств, добившихся определенных спехов в экономической, политической, научной и идеологической сферах жизни, на тот момент, времени относились Англия и Голландия. Обе страны были непосредственными соседями Франции, с ними осуществлялись непрерывные экономические, политические, культурные контакты. Все это стимулировало перенимать опыт соседей. Наиболее передовая часть французского общества не могла не откликнуться на тот вызов, который шел со стороны Англии и Голландии.

Осуществление французской модернизации дает нам один из самых ярких примеров того, как взаимодействие соседних культур становится катализатором преобразований. Впоследствии другие страны, двигающиеся по пути модернизации, станут же ориентироваться на прогрессивный французский опыт, и таким образом культурное влияние будет передаваться все дальше и дальше на периферию, пока не достигнет самого "края ойкумены", на котором пока находится Россия.

В жизни и трудах большинства французских просветителей влияние соседних культур ощущается практически постоянно. Одни посещали эти страны с целью их изучения и подолгу жили в них, другие даже там чились, третьи фактически получали свое образование по книгам английских авторов. В трудах просветителей английский (в меньшей степени голландский) опыт постоянно присутствует, служит основой для радикальных выводов о необходимости осуществления преобразований во Франции. Часто целые главы и даже книги просветителей непосредственно содержат описание опыта этих соседей, причем вывод из анализа данного опыта практически всегда однозначен: Франции нужна свобода хозяйственной деятельности.-

Вольтер же в восемнадцатилетнем возрасте впервые побывал в Голландии. Тогда, правда, его визит был крайне недолог и стал известен лишь благодаря происходившему там у


Вольтера любовному роману. Однако спустя девять лет, в 1722 г., состоялось новое посещение Нидерландов, которое оставило у него же довольно яркие впечатления социально-экономического плана.

В одном из своих писем Вольтер дает характеристику Амстердаму: "Я с важением осмотрел этот город, являющийся торговым складом вселенной. В порту было более тысячи кораблей. Среди пятисот тысяч обитателей Амстердама нет ни одного бездельника, ни одного бедняка, ни одного щеголя, ни одного высокомерного человека. Мы повстречали самого пенсионера', шествовавшего пешком, без лакеев, среди простого народа... Никто здесь не лезет на заборы, чтобы поглядеть на проходящего принца. Здесь знают только труд и скромность..." (цит. по: [45, с. 15]).

Спустя четыре года после визита в Голландию Вольтер отправляется в Англию, причем же надолго, для серьезного знакомства с культурой этой передовой страны. Итогом поездки стали знаменитые "Философские письма", или "Письма об английской нации", как они назывались первоначально в издании, осуществленном еще в Лондоне. Здесь же содержатся совершенно определенные представления о том, по какому пути должна идти французская экономика: "Торговля, обогатившая английских горожан, способствовала их освобождению, а свобода эта, в свою очередь, вызвала расширение торговли; отсюда и рост величия государства: именно торговля мало-помалу породила морские силы, с помощью которых англичане стали повелителями морей" [29, с. 98].

У Шарля де Монтескье в его знаменитом труде "О духе законов" проводятся подробные исследования того, как строена жизнь у других народов (настоящего и прошлого), с целью получить необходимые для использования во Франции сведения. В книге есть даже глава "Торговый дух Англии", где отмечается, что "этот народ лучше всех других народов мира сумел воспользоваться тремя элементами, имеющими великое значение: религией, торговлей и свободой" [133, с. 437].


Имеется в виду не современное понятие, должностное лицо в Голландии (точнее, "пенсионарий").


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


152


153


ФРАНУИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Наконец, в Энциклопедии Дидро и д'Аламбера в статье о торговле содержатся даже конкретные оценки экономической политики Кольбера, сделанные с четом опыта соседей, а также анализ того, какое значение эта политика имела для Франции. "Мануфактуры, судоходство и всякого рода промыслы достигли за короткий срок такого совершенства, что дивили и встревожили Европу... Английские и голландские купцы видели, что повсюду с ними конкурируют французы. Однако... они сохранили в торговле свое превосходство... они создали из этого науку и главный ее предмет же в то время, когда мы помышляли лишь о том, чтобы подражать их действиям, не выяснив себе их принципа" [66, с. 149]. И дальше в этой, также во многих других статьях Энциклопедии подробно говорится о том, какие выводы следует сделать Франции на основе изучения опыта соседей.

Появлялись во Франции эпохи Просвещения и конкретные специализированные исследования английского экономического опыта. Например, значительный спех имела книга Эрбе-ра о хлебной торговле в Англии, в которой доказывалось, что только благодаря становлению свободной торговли, не за счет силения регламентации цены на хлеб начинают снижаться [7, с. 129-130].

Любопытно, что сами французы осознавали, какое значение для модернизации может иметь изучение передового опыта. Один автор начала XV века отмечал, что спехи англичан и голландцев непосредственно связаны с расположением их столиц в портовых городах. Благодаря такому расположению элита общества может непосредственно наблюдать все преимущества коммерции. "Если бы французской торговле так же посчастливилось,- завершает он свою мысль,- не понадобилось бы иных приманок, дабы обратить всю Францию в негоциантов" (цит. по: [18, с. 341]).

Многие ли французы приходили в XV веке к выводу о преимуществах свободы торговли? Думается, что большое влияние, которое имели во Франции просветители, свидетельствует о том, насколько распространенными были в образованных слоях общества их идеи относительно использования опыта соседей в хозяйственном развитии. Бюрократичес-


кая, дирижистская тенденция, идущая от Ришелье и Кольбера, все больше вступала в столкновение с нарождающейся либеральной тенденцией. По мере того как креплялись в обществе новые идеи, идущие от изучения прогрессивного опыта, и по мере того как крепло Просвещение, все более очевидной становилась необходимость хозяйственных реформ.

Более того, влияние соседей на французские дела распространялось не только через труды просветителей. Оно имело и самый что ни на есть непосредственный характер благодаря проникновению во Францию иностранного капитала. же со второй половины XV века многие английские и шотландские бизнесмены стали создавать по другую сторону Ла-Манша свои предприятия. Вслед за ними отправлялись британские рабочие и мастера. Французы, со своей стороны, ездили в Англию не только для того, чтобы посмотреть на стройство этой страны в целом, но для проведения промышленного шпионажа на конкретных предприятиях [19, с. 283].

Ф. Бродель настолько высоко ставит влияние англичан и голландцев на экономическое развитие Франции, что даже считает бурный прогресс северных территорий страны, находящихся над линией Нант-Лион (в Средние века отстававших от хозяйств южной части государства), в значительной мере следствием контакта с господствовавшей конъюнктурой Северной Европы. "Значит, всегда имелось как бы две Франции,- делает он вывод вслед за Эдуардом Фоксом,- Франция, обращенная к морям и грезившая о свободе торговли и приключениях в дальних странах, и Франция земледельческая, пребывающая в застое, лишенная гибкости из-за навязанных ей ограничений. История Франции - это их диалог, диалог глухих... поскольку каждая из Франций порствовала в стремлении все перетянуть к себе и в полном непонимании другой стороны"1 [18, с. 343, 347].

'Бродель выделяет еще и третью Францию, восточную, ориентированную на "позвоночный столб" европейского капитализма - линию Италия-Рейн-Нидерланды. Но это уточнение позиции автора не снимает проблемы противостояния двух первых Франций.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


154


155


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Это диалог глухих в значительной степени определил специфику французской модернизации, т.е. все то, о чем пойдет у нас речь дальше. Но прежде, чем двинуться вперед, необходимо обсудить один важный момент.

Трудно сомневаться в том, что преобразования, которые осуществлялись во Франции в кольберовском духе, обеспечили в XV веке некоторый экономический рост, хотя рост этот был полностью зависим от действий властей и не мог стать самовоспроизводящимся. Но остродискуссионным является в экономической истории вопрос о том, насколько спешным было развитие Франции в сравнении с другими странами, прежде всего с Англией.

Традиционной долгое время являлась точка зрения, согласно которой в XV столетии Франция не обладала тем динамизмом, который обеспечила промышленная революция в Англии. Так, например, как отмечает Т. Кемп, "значительный рост, достигнутый в нескольких секторах промышленности, не может странить того впечатления, что в последние десятилетия XV века французская экономика отставала от британской, хотя и продолжала занимать первое место на континенте" [397, с. 44].

Однако в 60-70-х гг. XX века появились исследования, в которых предпринимались попытки сравнить уровень экономического развития Англии и Франции во второй половине XV столетия на основе доступной нам статистики. В результате осуществления такого рода исследований некоторые ченые, например П. О'Брайен и К. Кейдер, пришли к выводу, что "в канун ее великой революции население и внутренний выпуск во Франции превосходили британские показатели даже в большей пропорции, чем это было при кончине Людовика XIV". Если англичане в 80-х гг. производили продукции в среднем в размере 6,94 фунта на человека, то французы - 9,53 фунта [456, с. 60-61].

В связи с этим возникает вопрос: в какой степени вообще можно говорить о том, что Франция осуществляла модернизацию, ориентируясь на те образцы, которые давали ей англичане и голландцы? Согласно О'Брайену и Кейдеру получается, что французская система хозяйствования, ориентирующаяся на


администрирование и максимально возможное щемление свободы непосредственного производителя, была на самом деле эффективной. Но с чем связан тогда тот значительный - и переходящий порой в восхищение интерес - к экономической, социальной и политической жизни соседей, который наблюдался у французов предреволюционной поры?

Думается, подходить к решению данной проблемы можно с двух сторон.

Самый простой, но отнюдь не ошибочный подход состоит в том, чтобы просто игнорировать результаты данных исследований. Хорошо известно, насколько несовершенны даже сегодняшние сопоставления ровней экономического развития различных стран, особенно если в этих странах статистика не может честь целый ряд процессов, просходящих в народном хозяйстве. Не учитывается, в частности, теневая экономика, составляющая порой треть или даже большую часть от производства, осуществляющегося легальным путем. Да и ошибок в самой организации чета тоже хватает.

С этой точки зрения попытки оценить темпы роста экономики в XV веке, когда вообще никакой серьезной статистики не существовало, причем сделать это с такой степенью точности, чтобы получить вывод о доминировании той или иной страны в сравнительно краткосрочном периоде, вряд ли могут представляться плодотворными. Понятно, насколько часто такого рода расчеты находят своих идеологических сторонников, поскольку определенным образом понятый патриотизм с радостью опирается на любые "доказательства" того, что "наша страна" всегда была лучше других. Но наука и идеология - это две разные вещи.

Однако если даже мы допустим, что взгляды О'Брайена и Кейдера более или менее верны, необходимо все же соответствующим образом их интерпретировать. Данные оценки противоречат практически всем оценкам современников, пытавшихся в той или иной форме сопоставлять ровень экономического развития Англии и Франции: и тех, которые пытались проводить в научных трудах свои идеи о необходимости осуществления преобразований (о них шла речь выше), и тех, которые просто записывали свои впечатления от виденного


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


156


157


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



(например, английского путешественника Артура Юнга, посетившего Францию буквально перед самой революцией).

Как такое может быть? Думается, подобное сочетание статистики и наблюдений вполне возможно. Мы знаем об этом по своему собственному недавнему прошлому. Советская статистика говорила о высоких темпах развития экономики, но при этом любые непредвзятые сопоставления очевидцев отдавали преимущество "медленно развивающимся" капиталистическим странам. Объяснялось это тем, что в условиях административного хозяйства значительный прирост показателей давали производство вооружений, добыча гля и металла, необходимых для крепления обороноспособности страны, прокладывание новых дорог, по которым могли бы двигаться в нужном им направлении войска, и т.д. На бумаге страна была развитой, но на деле в ней влачили совершенно нищенское существование миллионы людей.

О'Брайен и Кейдер сами показали, что доходы англичан были существенно выше доходов французов, так как данные о производстве не учитывают слуги, оказываемые в непроизводственной сфере. Транспортировка грузов по всему миру на английских кораблях, банковские операции и даже доходы от зарубежных инвестиций при сравнении данных об зко понятом производстве оказываются неучтенными [456, с. 63]. Но ведь именно этим как раз и прирастало богатство Англии. Именно в этом было ее сравнительное преимущество. Не учитывать данный факт абсурдно точно так же, как абсурдно было сравнивать ровень развитияи США по выплавке металла и производству тракторов, не учитывая того, как довлетворяются потребности (особенно потребности в слугах), сформированные второй половиной XX века.

Но еще важнее, на наш взгляд, принять во внимание другие факты. Наблюдения А. Юнга, характеризующие административное хозяйство Франции, дивительным образом корреспондируют с нашими собственными впечатлениями от советской экономики.

"Воистину здешние дороги суть колоссальные сооружения. Я проезжал через прорезанный насквозь холм, который представляет собой сплошную скалу... Великолепие сих до-


рог граничит с безумием. Громадные деньги тратятся на выравнивание даже небольших подъемов. Мостовая приподнята и выложена вдоль боков стенками, при переходе через канавы она поднимается на шесть, семь и восемь футов, ширина ее нигде не меньше пятидесяти. Великолепен одноарочный мост. У нас в Англии не имеют даже представления о подобных дорогах. Движение, однако, не требует таковых излишеств - мощеная часть на треть заросла травой. Проехав 36 миль, я встретил один кабриолет, полдюжины повозок и несколько старух с ослами. Для чего же тогда все эти траты?.." А затем чуть ниже: "Повсюду женщины без чулок, многие и без башмаков. Но они могут тешаться тем, что идут по великолепной мостовой" [249, с. 55-56].

Причем, это впечатление от сочетания нищеты людей с роскошью никому не нужных построек не единично. "В своем путешествии по Лангедоку,- делает вывод практичный англичанин,- я видел невероятное количество великолепных мостов и множество превосходных дорог. Но сие доказывает лишь бессмысленность и тиранию правительства. Ибо мосты, стоившие 70-80 ливров, и широчайшие дороги соединяют города с такими гостиницами, как только что мною описанная. Они сооружаются не ради пользы населения, поскольку и четвертая часть расходов была бы для сего достаточна, суть лишь предметы государственного великолепия" [249, с. 64-65].

вот и весьма характерная столичная зарисовка путешественника: "Снова въехал в Париж и видел все ту же картину - на здешних дорогах нет и десятой доли того движения, как в окрестностях Лондона" [249, с. 81].

Юнг описывает также гигантские мануфактуры, равных которым нет в мире. И это все звенья одной цепи. На данных мануфактурах производится много товара, представляющего собой предметы государственного потребления, также являющегося следствием спроса, предъявляемого двором и зкой группой аристократии. Не случайно отток аристократии в эмиграцию в период революции моментально привел к страшному трансформационному кризису французской экономики, очень напоминающему российский трансформационный кризис


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


158


159


ШРАН1ИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮШЯ



первой половины 90-х гг. XX века, имевший место в связи с резким сокращением государственного спроса.

Скорее всего, огромная в сравнении с Англией того времени Франция, являвшаяся одним из ведущих европейских центров хозяйственной культуры еще в Средние века, могла посредством административной мобилизации всех ресурсов страны поддерживать некоторый экономический рост и, возможно, даже по формальным показателям обгонять северного соседа. Но, тем не менее, именно она нуждалась в модернизации своей экономики, что прекрасно понимали ведущие интеллектуалы.

Такой парадокс французского экономического роста имеет параллели и в других сферах общественной жизни, что, на наш взгляд, подтверждает справедливость представленных выше рассуждений. Очень часто внешне представляющаяся вполне благополучной жизнь на самом деле скрывает серьезный кризис, не отражаемый в показателях, моделях поведения, исполнении привычных ритуалов.

Возьмем для примера проблему религиозности французов XV столетия. Если судить лишь по формальным признакам, то можно сказать, что контрреформация добилась во Франции значительных спехов. Даже в Средние века не соблюдались столь строго нормы жизни и обряды, предписываемые католической церковью. А в XV столетии, как свидетельствовали церковно-инспекционные поездки, число тех, кто не исповедовался, составляло менее 1 % населения. Прихожанами исправно посещались воскресные службы. Они регулярно причащались. Словом, во всей стране царила "божья благодать".

Правда, возникал вопрос: каким же образом столь благолепная страна внезапно обратилась к революции, свергла монарха, изъяла имущество церкви и совершила множество грехов, которых настоящий католик не должен был бы совершать? Вопрос этот очень напоминает вопрос о том, почему страна с высокими темпами экономического роста так мечтала о модернизации своей экономики.

Изучение того, что происходило в реальной жизни, показывает, насколько церковь влеклась созданием видимости


благополучия. Р. Шартье продемонстрировал, сколь существенно отличалась реальная религиозность французов от той, которая фигурировала "на бумаге".

Изучение ряда пунктов в завещаниях жителей Парижа и Прованса показало, что, формально следуя предписаниям церкви, они на деле вели себя совершенно иначе. "Прежде всего уменьшились суммы, которые завещатели отказывают на служение по ним заупокойных месс, затем всем становится безразлично, где их похоронят, и, наконец, люди перестают заказывать службы за сокращение и смягчение мук чистилища" [236, с. 109]. Процесс этот, естественно, отличался неравномерностью. В столице и крупных городах религиозность населения быстрее сходила на нет, нежели в провинции. Мужчины отличались большим свободомыслием, чем женщины. Представители третьего сословия скорее расставались с догмами, нежели консервативная элита. Но в целом можно сказать, что Франция все быстрее двигалась в направлении серьезного кризиса католицизма. И это прекрасно осознавали интеллектуалы.

Точно так же Франция двигалась и в сторону экономической модернизации. Кризис старой хозяйственной системы был достаточно глубок для того, чтобы наиболее продвинутые представители административной элиты страны осознали необходимость осуществления радикальной реформы.

ДА У ВАС ПОМЕШАТЕЛЬСТВО НА ПОЧВЕ ОБЩЕСТВЕННОГО БЛАГА

В 1774 г. систему регламентации хлебной торговли попытался разрушить назначенный генеральным контролером финансов Франции Анн Робер Жак Тюрго, барон де л'Ольн - крупный ученый-экономист и талантливый государственный деятель. Наверное, именно он может считаться первым реформатором либерального толка в мировой истории. Людвиг Эрхард, Лешек Бальцерович, Вацлав Клаус, Егор Гайдар и многие другие экономисты, сочетавшие науку и практику


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


160


161


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



реформирования, должны числиться его последователями. Более того, реформы Тюрго не только предшествовали всем другим либеральным реформам в мире, но и на два года опередили выход в свет знаменитого "Богатства народов" Адама Смита - теоретической основы либерального мировоззрения.

.Р.Ж. Тюрго

Тюрго вполне может быть отнесен к числу деятелей Просвещения, точнее к их экономическому крылу - так называемым физиократам (правда,

наиболее авторитетный исследователь истории всемирной экономической мысли Йозеф Шумпетер считал его отождествление с этой группой экономистов не вполне точным). Однако в отличие от большинства физиократов он не только писал статьи для энциклопедии Дидро и д'Аламбера, не только создавал научные трактаты (их он написал не так уж много), но в основном проявлял себя на административном поприще. Тюрго появился на свет в 1727 г. в знатной и обеспеченной, хотя не слишком богатой нормандской семье. Впрочем, как младший сын своего отца он не мог претендовать на фамильное достояние и должен был посвятить себя какой-либо службе. Поначалу предполагалось, что он по окончании Сорбонны станет священником. Тюрго действительно получил сан (духовное образование, как полагает И. Шумпетер, сыграло огромную роль в его жизни, позволив в полной мере проявиться блестящим дарованиям) и некоторое время фигури-


ровал как аббат де Брюкур [242, с. 318]. Но постепенно юный аббат пересмотрел старые взгляды и решил избрать себе иное поприще.

В течение нескольких лет он работал в ниверситете и выступал со своими первыми научными трудами, в которых чувствовалось влияние английского мыслителя Джона Локка. Однако Тюрго с самого начала был ориентирован в своих исследованиях не столько на философию, сколько на практические экономические вопросы. В частности, же в 22 года он проанализировал знаменитый кредитный эксперимент Джона Ло и показал, к каким последствиям должен приводить выпуск большого количества бумажных денег1. Тюрго пришел к выводу о том, что спасти бюджет при помощи денежной накачки невозможно, потому надо иметь эффективно работающую экономику и эффективно работающую систему сбора налогов [134, с. 101].

Таким образом, уже в молодости Тюрго встал на позиции хозяйственного либерализма. Эти взгляды в дальнейшем под влиянием его практической деятельности будут только укрепляться.


1 Кредитный эксперимент шотландца Джона Ло был поставлен во Франции в 1715-1720 гг. и представлял собой, по сути дела, первый пример широкомасштабной бумажно-денежной эмиссии, завершившейся полным крахом основанного для этой цели банка. Думается, что данная авантюра была осуществлена именно во Франции (хотя Ло предлагал свои слуги разным государствам) по причине особой восприимчивости французского менталитета, сформированного дирижизмом, к различным формам государственного регулирования. Французское общество ждало чуда от вмешательства экспериментатора в процесс денежного обращения, и оно его получило. Инфляция времен Великой французской революции, о которой пойдет речь ниже, стала своеобразным развитием идей Ло в еще более широких масштабах. "Созвучие" этих двух инфляции показывает, насколько неслучайными были подобные события именно в данной стране. Подробнее об эксперименте Ло см. увлекательный рассказ А. Аникина [6, с. 93-110].



ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


162


163


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Идея невмешательства государства окажется распространена с кредитно-денежной сферы на сферу внутренней и внешней торговли. Общим принципом его деятельности станет триада "Порядок, Свобода, Прогресс", довольно сильно отличающаяся по содержанию от ставшей вскоре доминирующей во Франции триады "Свобода, Равенство, Братство" [134, с. 58].

В 50-х гг. живущий в Париже Тюрго познакомился с энциклопедистами и стал своим человеком в интеллектуальных салонах. Но еще большее значение для него имела дружба с Франсу Кенэ - признанным основателем школы физиократов, также знакомство с Жаком Венсаном де Гурнэ1 - экономистом, чьи идеи о необходимости свободы хозяйственной деятельности стали для Тюрго предметом поклонения (в память рано скончавшегося де Гурнэ он даже написал специальную статью). Наконец, в 1762 г. Тюрго познакомился с Адамом Смитом, посетившим Францию.

Однако вся эта интеллектуальная атмосфера, которая, казалось бы, должна полностью захватывать такого человека, как Тюрго, окутывала его на самом деле лишь в свободное время. Уже в 1752 г. Тюрго переходит на административную работу, с которой в дальнейшем окажется связана вся его деятельность. Все, что он напишет, будет делаться, так сказать


1 И. Шумпетер объединяет Тюрго в одну группу именно с де Гурнэ, не с Кенэ. Исследователь подчеркивает огромную роль, которую играл де Гурнэ в формировании общественного мнения относительно экономической политики, относительно смягчения мер государственного регулирования (физиократы, в отличие от него, больше занимались теорией). Именно ему приписывается знаменитое laisser-passer, которое же более двух столетий служит своеобразным лозунгом либерализма. Кстати, Гурнэ был среди тех французов, которые много путешествовали, серьезно изучали Англию и рекомендовали опыт этой страны для использования на родине [242, с. 316-317]. Именно де Гурнэ стал духовным отцом либеральных реформ, хотя сам до них не дожил, скончавшись в возрасте 47 лет.


"без отрыва от производства". Его взгляды сформируются не только под влиянием просветителей и физиократов, не только под влиянием де Гурнэ, но, в первую очередь, под влиянием анализа собственного правленческого опыта.

В 34 года Тюрго занял крупную должность интенданта, т.е. главного государственного чиновника, в провинции Ли-музен и начал осуществлять свои первые преобразования. Любопытно, что поначалу он действовал полностью в рамках французской дирижистской традиции. Тюрго не имел возможности коренным образом изменить сложившиеся в стране подходы к администрированию, но пытался сделать жизнь в Лимузене более управляемой.

Интендант лично просвещал темные массы. Он отдал дань даже идее распространения картофеля среди местного населения и лично поглощал этот экзотический овощ за обедом [6, с. 150]. Но главный вопрос, которым приходилось заниматься интенданту,- это, естественно, сбор тальи. Тюрго полностью в духе просвещенного абсолютизма вел кропотливую работу по составлению земельного кадастра. Он собирал точные сведения о состоянии земледелия, дабы не мучить суровыми поборами налогоплательщика и определить, кто, как и сколько может реально платить в королевскую казну. Административный аппарат у либерала Тюрго начал работать как часы. Ежемесячно местные аббаты - единственные "представители Просвещения" в деревенской глуши центральной Франции, передавали в главный город провинции Ли-мож подробные сведения о доходах и бытках частных лиц, о том, кто и как пострадал от разного рода объективных обстоятельств. Все эти сведения обобщались интендантом и при необходимости точнялись в ходе выборочных проверок [134, с. 63].

В еще большей степени приходилось Тюрго заниматься "ручным правлением экономикой" в период очередного голода, обрушившегося на Францию в 1769-1770 гг. Рынок в хлебной торговле не работал, и интендант лично пытался обеспечить приток зерна в голодающую провинцию. Он организовал негоциантов и израсходовал государственные средства на закупку хлеба в нескольких портовых городах. Затем



ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ 164

зерно из государственного фонда тщательно распределялось между голодающими. Одновременно для людей, не имеющих источника дохода, организовывались общественные работы на строительстве дорог и в благотворительных мастерских. Наконец, Тюрго лично пытался проконтролировать размер арендной платы, взимаемой землевладельцем с фермера, чтобы беречь производителя от произвола собственника. Конечно, по-настоящему поддержать жизнь провинции с помощью такого рода мер было практически невозможно, в чем интендант постепенно и бедился.

Тюрго пришел в отчаяние. Он стонал под тяжестью взятого на себя бремени, жаловался генеральному контролеру финансов на непосильность работы, но, тем не менее, тянул воз и даже отказался от предложенного ему повышения - перевода интендантом в Лион, второй по величине город страны. Постепенно вызрело убеждение: наладить работу администрации можно лишь в том случае, когда в стране действуют более либеральные принципы хозяйствования. Интендант, не имеющий времени на науку, начал писать из Лиможа в Париж докладные записки, которые в конечном счете стали основным элементом его творческого наследия.

Прежде всего Тюрго обосновывал необходимость отмены ограничений, существующих в хлебной торговле. Он подготовил и переслал генеральному контролеру финансов проект эдикта о свободной торговле хлебом, который действительно в 1763 г. (когда, как отмечалось выше, имела место первая попытка либерализации рынка) был использован для подготовки высочайшего решения. Тюрго в своем труде предлагал разрешить торговлю в равной степени всем подданным, странить взимаемые с торговцев поборы, допустить свободную транспортировку хлеба между отдельными провинциями государства, также экспорт зерна за рубеж [202, с. 88-90].

Но этими предложениями Тюрго не ограничился. На основании анализа состояния дел в металлургической промышленности Лимузена интендант сформулировал положение об ошибочности протекционистской политики во внешней торговле и о необходимости свободы международных хозяйственных связей. Наконец, он разработал и записку о


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

том, что нельзя иметь нормальную кредитную систему, если государство преследует кредиторов, взимающих процент с заемщика.

Решение всех этих вопросов невозможно было организовать в отдельно взятом Лимузене. Тюрго постепенно бедился в том, что реформы необходимы всей Франции. Тем не менее интендант получил возможность осуществить в своей провинции некоторые экономические эксперименты. Так, в частности, он отменил натуральные повинности по перевозке казенных грузов и ремонту дорог, заменив их на специальный налог, при помощи которого формируется некий аналог нашего нынешнего российского дорожного фонда. Второй эксперимент - предоставление возможности подданным, подлежащим рекрутской повинности, нанимать вместо себя добровольцев для службы в армии [134, с. 79-80]. Как в том, так и в другом случае Тюрго высвободил время и силы эффективно работающих и обладающих денежными накоплениями крестьян для непосредственного производства, позволив им не отвлекаться на дорожные работу и армейскую службу.

При застойном режиме Людовика XV ни наука, ни публицистика, ни государственная деятельность не могли принести довлетворения Тюрго. Только восшествие на престол молодого Людовика XVI и связанная с этим "перетряска" правительства предоставили интенданту из Лиможа внезапный шанс проявить себя как реформатора.

Быстрое выдвижение Тюрго произошло не столько благодаря его интенсивной административной и научной деятельности, сколько благодаря дачному стечению обстоятельств и внезапно открывшимся личным связям. Его школьный товарищ оказался близок к фавориту молодого короля, и Тюрго вызвали из Лимузена для того, чтобы назначить на должность... морского министра. Это был внешне нелепый, но весьма эффективный в словиях административной системы ход. Тюрго вошел в состав высшей государственной администрации, получил личный доступ к королю и буквально сразу же оказался переведен на пост генерального контролера финансов, к занятию которого он фактически готовился всю свою жизнь.


167

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ 166


Назначение Тюрго не означало сознательного стремления короля к либерализации экономики. Людовик хотел изменить положение дел в стране, но озабочен он был скорее проблемами оперативного пополнения государственного бюджета. Король полагал, что Тюрго в соответствии с идеями, высказывавшимися физиократами, введет единый поземельный налог, распространяющийся и на привилегированные сословия, это сможет пополнить государственную казну. Людовик готов был пойти на реформы, означающие большее фискальное равенство, и щемить тем самым дворянство с духовенством.

Тюрго прекрасно понимал, что перед Францией стоят экономические проблемы, далеко выходящие за рамки одной лишь фискальной сферы. Реформатор готовился действовать в крупных масштабах, но король хотя и был мен, да к тому же неплохо образован, вряд ли мог взглянуть на состояние дел в стране по-настоящему широко. Он отличался работоспособностью, но не внутренней энергией. В отличие, скажем, от своего зятя, австрийского императора Иосифа II, Людовик просто не был создан для того, чтобы реформировать огромное и весьма запущенное королевство.

Как отмечал биограф короля Д. Хардман, "Людовик любил физиократов, представлявших собой политическое и экономическое крыло Просвещения, не больше чем Просвещение в целом. Однако он решился сделать ставку на Тюрго (хотя и считал экономиста не более чем хорошим теоретиком), поскольку полагал, что его линия представляет собой линию реформаторского крыла королевской бюрократии, с которым он сам себя отождествлял" [374, с. 44]. Но королевская бюрократия, как мы видели, жила не теми идеями, которые были бы способны дать свободу экономике, стремлениями все и вся поставить под свой контроль. Все ее возможные реформы не выходили за рамки некоторой модификации ди-рижистской системы.

Таким образом, думается, что Тюрго с самого начала оказался случайным элементом в королевской администрации, человеком, которого система должна была отторгнуть. Министр сам это понимал. При первой же встрече с королем он сказал несколько льстивые, но весьма знаменательные и по-


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

чти пророческие слова: "Я должен буду бороться с Вашей врожденной добротой, с Вашим врожденным великодушием и с людьми, которые особенно Вам дороги. Меня будет бояться и ненавидеть большая часть придворных и тех, которые пользуются милостями. Мне будут приписывать все отказы; меня будут называть жестоким, потому что я говорю Вашему Величеству, что нельзя обогащать тех, кого любишь, в щерб благосостоянию народа. Народ, которому я желаю себя посвятить, так легко обмануть: может быть, я заслужу и его ненависть теми мерами, которыми хочу его избавить от притеснений. На меня будут клеветать, и, может быть, с таким правдоподобием, что я лишусь доверия Вашего Величества. Но я не боюсь потерять место, на которое никогда не рассчитывал" [134, с. 127].

Как бы ни был Тюрго скован своими опасениями относительно широкого противодействия, также равнодушием короля к серьезным реформам, доставшийся ему пост генерального контролера давал все же со времен Кольбера огромную власть. Он был аналогом даже не министерского, скорее - вице-премьерского. Вся экономика страны - финансы, торговля, общественные работы - попала в ведение Тюрго.

Хотя новому генеральному контролеру не было еще и 50 лет ("мальчик в розовых штанишках" - по современной терминологии, введенной Александром Руцким), власть пришла к нему же несколько поздно. Тюрго тяжело болел, с трудом ходил из-за подагры, и подобное печальное состояние здоровья, бесспорно, накладывало отпечаток на всю его деятельность, требовавшую - как никакая другая деятельность той эпохи - полного сосредоточения сил.

И тем не менее планы преобразований были поистине огромными. В арсенале нового генерального контролера имелся целый комплекс реформ. Здесь были и отмена цехового строя, и ликвидация круговой поруки, существовавшей при взимании тальи, и создание некоего прообраза центрального банка, осуществляющего чет векселей наряду с кредитованием казны. Предлагал Тюрго и коренное изменение механизма правления провинциями, в соответствии с которым вместо назначенных из центра интендантов (в неэффективности работы


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


168


169


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



которых он мог убедиться на собственном опыте) вводилась бы система ограниченного сословного самоуправления (кстати, до сих пор французские префекты департаментов назначаются центром).

Осуществлял Тюрго и чисто административные преобразования, не связанные напрямую с либерализацией экономики. Прежде всего ему далось величить доходы бюджета и сократить расходы, сведя дефицит к минимуму. Кроме того, он непосредственно занялся дорожным хозяйством, поглощавшим втуне слишком много денег. Ширина строящихся новых дорог была меньшена (мы помним, как отзывался А. Юнг об излишних роскошествах дорожного строительства), самое главное - в период правления Тюрго все отдаленные концы королевства связало почтовое сообщение, осуществляемое с помощью дилижансов (знаменитые тюрготины).

Однако главным делом за время непродолжительного пребывания Тюрго на посту генерального контролера была, конечно, либерализация хлебной торговли.

Предшественник Тюрго - мный и прагматичный аббат Террэ, воспитанный в духе французского дирижизма, пытался решить проблемы административной системы посредством ее углубления. Он полагал, что высокие цены и диспропорции в снабжении хлебом можно странить, если просчитать потребности каждого региона, оптимизировать на этой основе транспортные потоки, снизить таким образом издержки, одновременно увеличив размеры государственных хлебных закупок [215, с. 230-236]. Однако хозяйствование аббата привело к значительным быткам казны. Красивая теория не сошлась с печальной финансовой практикой. Становилось ясно, что никаких денег не хватит на проведение столь глобальных торговых операций. Террэ был отставлен. Но думается, что даже если бы он смог довести свой эксперимент до конца, казнокрадство (устранить которое невозможно в столь глобальных этатистских системах, как та, которую создавал Террэ) сделало бы государственную хлебную торговлю неэффективной.

Тюрго энергично взялся за реформы совершенно иного толка. Королевским эдиктом от 13 сентября 1774 г. система


регламентации хлебной торговли отменялась. Цены на зерно становились свободными.

Реформатор понимал, что вначале хлеб должен подорожать, и потому предусмотрел меры социальной защиты населения, причем меры эти были выдержаны вполне в духе либеральных подходов XX века. Тюрго опирался на три важнейших принципа: поддерживать потребителя, не производителя; поддерживать не всех, лишь действительно нуждающихся; поддерживать путем создания рабочих мест, не посредством бюджетных субсидий. Всем этим трем принципам довлетворяла идея создания благотворительных мастерских, в которых по-настоящему бедные люди смогли бы заработать себе на хлеб, продаваемый по рыночной цене.

Спорным в конструкции Тюрго является только одно. Государственное предпринимательство всегда заведомо менее эффективно, чем предпринимательство частное. Либерал XX века предпочел бы, наверное, общественным работам снижение налогов, стимулирующее частный сектор создавать новые рабочие места. Однако Тюрго меньше всего был теоретиком. Он ориентировался на практику тогдашней жизни. В словиях скованной цеховыми ограничениями Франции XV столетия налоговый стимул, скорее всего, не сработал бы. Возможно, благотворительные мастерские были единственным реальным способом решения социальных проблем. (Правда, знать, так ли это, мы же не сможем.) Реформы Тюрго оказались остановлены внешними обстоятельствами.

Преобразования были начаты в неурожайный год, что обострило проблему дороговизны. Весной 1775 г. во Франции разразилась так называемая "мучная война". Толпы людей громили рынки и хлебные лавки, порой разворовывая хлеб, порой насильственно устанавливая на него "справедливые" Цены. Народная "таксация" стала любопытным явлением, свидетельствующим, насколько сильны были во Франции того времени идеи административного регулирования рынка.

Трудно сказать, мог ли генеральный контролер выжидать с реформами. Возможно, через год или два молодой король же не был бы столь склонен к рискованным экономическим экспериментам. Тюрго использовал то, что через двести с


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


170

лишним лет Л. Бальцерович назвал "окном политических возможностей". Он рискнул сделать ставку на силу и, казалось бы, победил. "Мучная война" была жестоко подавлена войсками. Реформатор подготовил новые эдикты, в том числе и об отмене цеховой системы1. Но обстановка в обществе была же совершенно иной. Тюрго откровенно травили. "Пасквилянты изображали Тюрго то злым гением Франции, то беспомощным и непрактичным философом, то марионеткой в руках "секты экономистов"" [6, с. 158].

Надо сказать, что не только низы общества, но и верхи глубоко прониклись идеями дирижизма. Г. Афанасьев приводил целый ряд примеров того, как парламенты отдельных французских регионов, и прежде всего парижский, активно сопротивлялись отмене регламентации хлебной торговли еще до начала преобразований Тюрго. В частности, они самостоятельно налагали запреты на вывоз хлеба из региона примерно так же, как через два с лишним столетия после этого действовали ничего не знавшие о французском опыте российские губернаторы эпохи Ельцина [7, с. 146-148]. Реформа столкнулась с отторжением преобразований на ментальном ровне, сказывавшемся позднее даже в ходе революции, когда, казалось бы, все традиционные перегородки же были разрушены.

Ф. Афтальон полагал, что Тюрго приобрел так много врагов даже не столько из-за того, что он уже сделал, сколько из-за того, что от него ожидали впоследствии [256, с. 22]. Скорее всего, силы, имеющие влияние при дворе, не готовы были соглашаться на изменение фискальной системы, которая отрезала бы часть их доходов в пользу казны. Поэтому очень многим добно было воспользоваться сегодняшними трудностями, случившимися в ходе либерализации хлебной торговли,


Считается, что Тюрго хотел качественным образом изменить не только экономику, но и всю общественную жизнь. Он стремился обеспечить религиозную терпимость, сформировать систему государственного просвещения и здравоохранения, создать систему местного самоуправления, равнять в правах различные сословия.



171

ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

для того чтобы не допустить крупных налоговых преобразований в дальнейшем.

На волне общественного отторжения реформ пришла к Тюрго высочайшая опала. Слабая власть шла на поводу у общественных настроений. Если в начале своего царствования Людовик говорил: "Только мы двое любим народ - я и Тюрго", то впоследствии, когда плодовитый на идеи генеральный контролер приносил ему очередной проект преобразований, монарх со скучающим видом замечал: "Опять мемуар?" В конечном счете король потерял интерес к деятельности Тюрго и в 1776 г. отправил его в отставку.

На данное решение самым непосредственным образом повлияли придворные интриги. Во-первых, "доброжелатели" показали королю подложные письма, в которых Тюрго якобы непочтительно отзывался о нем самом и Марии Антуанетте. Во-вторых, соответствующим образом интерпретировали наличие дефицита в бюджете, сверстанном Тюрго. На самом же деле этот дефицит возник из-за того, что генеральный контролер включил в расходы один старый долг, который необходимо было срочно погасить [134, с. 170]. Вскоре после хода Тюрго огромный дефицит стал в бюджете нормой.

Почти все крупные реформы были аннулированы. Покидая свой пост, генеральный контролер заметил Людовику: "Я желаю, чтобы время меня не оправдало и чтобы Ваше царствование было спокойным" (цит. по: [134; 171]). Больной и измученный неудачами, Тюрго скончался в 1781 г. в возрасте 54 лет.

Как отмечает Е. Кожокин, "экономист и администратор в гораздо большей степени, чем политик, Тюрго мало занимался расчетами, какую оппозицию может вызвать та или иная предлагаемая им реформа, к тому же он слишком повал на возможности убеждения. Ему казалось, что всех можно бедить и все можно объяснить. Лишь бы то, что ты доказываешь, было разумным и истинным. В просветительских иллюзиях заключались сила и слабость Тюрго и многих других энциклопедистов" [87, с. 102-103].

Общество, несмотря на формально значительный интерес к идеям Просвещения, не готово было принять то, что


|


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


172


173


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



действительно было разумно и истинно. "Думаете, у вас любовь к общественному благу? - говорил после отставки Тюр-го его соратник Кретьен де Мальзерб.- Да у вас помешательство на этой почве, только безумный мог надеяться осуществить все, что вы задумали..." [87, с. 110]. Реформаторы, похоже, тоже оказывались в разряде тех "безумцев", которые, согласно концепции М. Фуко, находились за бортом "нормального" общества1.

Но чего же действительно хотела Франция? Ведь отвергая либеральные реформы, она в то же время была недовольна государственной властью, что вскоре и продемонстрировала революция. Конечно, во Франции того времени, как и в любом обществе, различные социальные группы имели различные интересы, но все же о некоторых доминирующих настроениях говорить вполне возможно. Изучить эти настроения можно, подвергнув анализу наказы избирателей депутатам Генеральных штатов 1789 г. (особенно тем, которые представляли третье сословие). Такая работа была в свое время проделана русскими историками.


После смерти Тюрго практически все стали его любить. Сегодня это одна из самых почитаемых фигур в истории мировой экономической политики и экономической мысли. Все авторы отмечают его высокие человеческие качества и крайне редко за что-либо критикуют. Тюрго даже попытались тесно связать в духовном плане с разразившейся через 18 лет после его смерти революцией: мол, на должность генерального контролера он был поставлен по воле народа. Однако, как заметил И. Шумпетер, "точнее было бы сказать, что Тюрго был возведен на министерский пост королем, свергнут народом (хотя эта правда также была бы неполной)... Фригийский колпак не подойдет Тюрго" [242, с. 320]. Реформатор ни в коей мере не отражал волю и взгляды народа. Он, напротив, как мог воевал с ним в прямом и в переносном смысле, пытаясь обеспечить преобразования, необходимость которых широкие массы совершенно не способны были в то время осознать.


Казалось бы, что именно депутаты, представляющие третье сословие, должны были сформировать в предреволюционной Франции силу, настроенную на рыночные преобразования. Ведь в условиях административной системы именно это сословие больше всего страдало от привилегий, выпадавших на долю дворянства и духовенства, также на долю отдельных представителей крупного капитала. Однако изучение наказов показывает, что третье сословие было весьма далеко от следования принципам, провозглашаемым физиократами, от идей невмешательства в экономическую деятельность. Они выступали за развитие рыночного хозяйства, но в то же время и за развитие системы государственного покровительства.

Как такое возможно? Очень просто. Система индивидуальных и сословных привилегий в наказах третьего сословия отвергается, но вместо нее предлагается отнюдь не система laissez-faire, laissez-passer, протекционистская практика, в которой для покровительства бизнесу широко используются пособия, льготные кредиты, премии и даже почетные отличия (что-то вроде "передовик капиталистического производства").

Свободы хлебной торговли третье сословие не хочет. Ему нужен дешевый хлеб по гарантированной цене, как такое обеспечить - это ж пусть решает государство, которое должно устроить жизнь общества на принципах разума. Не хочет третье сословие и свободной конкуренции на кредитном рынке, поскольку зависит от ссуд, предоставляемых ростовщиками. Отсюда - требования становить с помощью мер государственного регулирования низкий ссудный процент. Ну и, естественно, третье сословие не желает развития международной конкуренции. Ведь события предреволюционных лет показали (об этом чуть ниже), что английские товары в целом конкурентоспособнее изделий, выходящих из рук местных производителей [77, с. 17-26].

Любопытная ситуация сложилась и с наказами относительно будущего цеховой системы. "При численном преобладании враждебных цехам наказов,- отмечал Н. Кареев,- значительная их часть принадлежит всевозможным медвежьим глам, в которых экономическая жизнь пульсировала слабо, но


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


174


175


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



где зато был, может быть, налицо начитанный стряпчий или лекарь, отлично знавший, чего требуют "les vrais principes" и воспользовавшийся своими познаниями при составлении наказа" [77, с. 12].

В крупных городах у третьего сословия же нет единства мнений. Там среди составителей наказов происходит раскол. Например, в Орлеане цеховые мастера, т.е. непосредственные производители, выступают за сохранение цеховой системы, в то время интеллигенция, чиновники, либералы - против [78, с. 91],

Таким образом, в предреволюционной Франции не обнаруживается никакого "среднего класса", который согласно некоторым прощенным современным представлениям является естественной опорой рыночного хозяйства и демократии на Западе. Тот, кто мог бы считаться представителем среднего класса, выступал за самые минимальные преобразования, поскольку его карман "симпатизировал" дирижизму. Проводником новых идей, как впоследствии было практически во всех реформируемых странах, в том числе и в России, являлись прогрессивная часть бюрократии и интеллигенция. Силы их были крайне малы. А потому в дальнейшем они либо проигрывали сражения консерваторам, либо медленными шагами продвигались вперед, опираясь на проникшуюся теми же идеями авторитарную власть.

В случае с реформами 1774-1776 гг. авторитарная власть спасовала, поэтому в 80-х гг. попыток осуществить радикальные реформы, сопоставимые по своей глубине с реформами Тюрго, же не предпринималось. Один из преемников Тюрго, Шарль де Калонн, готов был решиться максимум на перестройку фискальной системы, с тем чтобы, возложив в равной мере земельный налог на все сословия, спасти входившие в глубокий кризис королевские финансы. Людовик был сильно захвачен проектом де Калонна и многого от него ждал, но... "проблема, однако, состояла не в том, что делать,- тонко подмечал М. Сидинхэм,- в том, как (выделено нами.- Авт.)" [519, с. 27]. Без серьезных изменений в экономике вряд ли можно было получить приемлемый объем поступлений в казну, на глубокие изменения де Калонн был не способен.


В конечном счете де Калонн тоже был отставлен с поста генерального контролера финансов, причем с "характеристикой" еще более негативной, чем та, которую "выдали" Тюрго. Министерская чехарда продолжалась в течение всего периода царствования Людовика XVI.

Пока сохранялась благоприятная хозяйственная конъюнктура, страна продолжала существовать без серьезных потрясений, как бы тащась по старой колее. Однако во второй половине 80-х гг. ситуация резко изменилась. Одновременно начало действовать несколько неблагоприятных для экономики тенденций.

Во-первых, после завершения американской революции пал спрос на французский текстиль и другие товары, неплохо продававшиеся в то время, пока англичане были заняты войной со своими бунтующими заокеанскими колониями. Во-вторых, договор 1786 г. о свободной торговле, заключенный "не оставлявшим либеральных идей" Людовиком с Англией, нанес дар по неконкурентоспособным местным ремеслам, поскольку отсутствие настоящих рыночных преобразований внутри страны делало просто абсурдным попытку осуществить какую бы то ни было либерализацию во внешнеэкономической сфере. В совокупности эти два фактора создали высокую безработицу. Наконец, в-третьих, неурожай 1788 г. и суровая зима 1788/89 г. обострили и без того непростую социальную обстановку [519, с. 51].

Возникло то, что можно было бы назвать революционной ситуацией, в обществе не имелось ни экономических, ни политических механизмов предотвращения взрыва.

Цены на зерно в 1789 г. были выше, чем в любой другой год второй половины столетия, причем по отношению к наиболее благополучным временам они выросли более чем в два раза. Экономический кризис вот-вот должен был перейти в кризис политический. Максимальный ровень хлебных цен был достигнут в июне - как раз накануне взятия Бастилии 1256, с. 37-38]. Поскольку пасть под воздействием конкуренции эти цены не могли, "функция падения" пришлась на долю королевской власти.

Отвергнув реформы, общество обрекло себя на длительные и кровавые революционные бои, результатом которых


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


176


177


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



стали именно те перемены, которые Тюрго пытался осуществить мирным путем. "От реформ Тюрго,- сделал вывод А. Аникин,- прямая дорога ведет к взятию Бастилии в 1789 г. и к штурму дворца Тюильри в 1792" [6, с. 156].

ВСЯ ФРАНЦИЯ ДОЛЖНА БЫТЬ ПОСТАВЛЕНА ПОД РЕКВИЗИЦИЮ

Французская революция осуществила все основные преобразования, в которых нуждалась рыночная экономика.

Уже через месяц после взятия Бастилии становлена была свобода хлебной торговли (за исключением экспортных продаж), через два с половиной - чредительное собрание издало декрет, который сделал вполне законной ссуду под проценты. В 1791 г. навсегда ушел в историю цеховой строй. В том же году были странены всякие формы регламентации сельскохозяйственного производства и торговли аграрной продукцией; крестьянин получил право сажать все, что считает нужным, вести работы так, как ему представляется добным. В 1792 г. Законодательное собрание отменило круговую поруку в платежах. Наконец, в 1793 г. якобинцы радикально решили самый сложный вопрос - земельный - в пользу крестьянства, отменив полностью и без выкупа все феодальные повинности (правда, прогрессивность именно такого способа решения данной проблемы вызывает, как мы покажем далее, значительные сомнения).

Однако либерализация хозяйственной жизни не была единственной магистральной линией преобразований. "Два главных течения,- отмечал князь П. Кропоткин,- подготовили и совершили революцию. Одно из них - наплыв новых понятий относительно политического (и, добавим от себя, экономического.- Авт.) переустройства государства - исходило от буржуазии. Другое действие для осуществления новых стремлений исходило из народных масс: крестьянства и городского пролетариата, стремившихся к непосредственному и осязательному улучшению своего положения" [105, с. 7].


Стремление народа к быстрому лучшению своей жизни по большей части вступало в острое противоречие с потребностями либерализации. Поэтому революция, опирающаяся на энергию низов, не могла осуществить преобразования столь же мягко, как реформа, исходящая сверху. Страсти, настроения и заблуждения широких слоев населения, получивших возможность самым непосредственным образом влиять на решения властей, создали весьма неблагоприятный фон для развития экономики. Революция принесла ей больше минусов, нежели плюсов. Формально декларированная свобода на практике ступала место жестким ограничениям.

Значительным упрощением проблем, встающих в ходе модернизации, является весьма распространенное представление о том, что связанные с революцией террор и неконструктивные действия являются просто следствием ошибок, которых можно было бы избежать по зрелом размышлении. Преобразования попали в плен господствовавших в обществе ментальных ограничителей. К ним нельзя было приспособиться, но их нельзя было и обойти: через них можно было лишь пройти, с боем преодолевая каждое препятствие и вырабатывая такую политическую систему, которая в конечном счете сумела закрепить новый хозяйственный строй.

. Фуллье с известной иронией отмечал: "Мы думали, что достаточно провозгласить принцип, чтобы осуществить все его последствия, изменить даром волшебной палочки конституцию, чтобы преобразовать законы и нравы, импровизировать декреты, чтобы скорить ход истории. "Статья I: все французы будут добродетельны; статья II: все французы будут счастливы"" [218, с. 137]. На самом же деле законы, и особенно нравы, по мановению волшебной палочки не исчезают, постоянно создают проблемы, разрешение которых направляет движение общества совсем не по той прямой линии, по которой хотелось бы двигаться реформаторам.

Основные проблемы революционного времени вытекали из народного стремления к таксации, проявившегося еще во время "мучной войны". Административная система организации сельского хозяйства и хлебной торговли приучила людей


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


178


179


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



к мысли о том, что существует некая справедливая цена, которая не может колебаться в зависимости от конъюнктурных словий. Любое повышение цены, вызванное сокращением объема предложения товара, вызывало резкое отторжение.

Так, же в начале голодного 1789 г., задолго до взятия Бастилии, народ во многих регионах Франции силовыми методами вынуждал снижать цены на хлеб и другие продукты питания [105, с. 36-37]. Нетрудно догадаться, что нормальной реакцией продавцов на подобные беспорядки было стремление придержать хлеб до тех пор, пока власти не обеспечат нормальные словия торговли. Соответственно голод в результате такой народной таксации должен был лишь силиться.

Любопытно, что ненавидимая всеми королевская власть в этой ситуации попытались поддержать не буржуазию, народ (!), но только сугубила положение своими административными методами. По решению Королевского совета от 23 апреля судьи и полицейские чиновники получали право производить осмотр хлебных складов, принадлежащих частным лицам, делать опись находившегося на них зерна и в случае надобности посылать его на рынок. Это было совершенно бесцеремонное обращение с правами собственника, спровоцировавшее многие последующие катаклизмы, но недаром А. Токвиль отмечал, что "во времена царствования всех преемников Людовика XIV администрация ежедневно прививала народу в доступной для него форме презрение, какое должно питать к частной собственности" [189, с. 150].

Кроме "кнута" использовался и "пряник". За ввоз хлеба во Францию выдавалась специальная премия. В итоге хлеб в Париж действительно повезли. Однако хитрые "предприниматели", получив ввозную премию, вывозили его потом тайными путями из города ради повторного ввоза и получения еще одного вознаграждения. В провинции спекулянты специально закупали зерно только для осуществления подобного маневра [105, с, 52]. Таким образом, хлеб, вместо того чтобы поступать на стол беднякам, стал совершать путешествия между городскими воротами. Понятно, что это лишь обострило проблему голода. 14 июля голодные парижане стремились на штурм Бастилии.


Причина голода виделась не в экономических, в политических причинах. Казалось, что достаточно ничтожить старую власть, как все сразу само собой наладится. Однако не наладилось. "Для парижского обывателя,- отмечал Томас Карлейль,- остается совершенно непостижимым одно: почему теперь, когда Бастилия пала, а свобода Франции восстановлена, хлеб должен оставаться таким же дорогим?.. Что же, это аристократы скупают хлеб?" [79, с. 156]. Естественный вывод, к которому приходили не слишком образованные и не слишком тонко мыслящие сторонники всеобщего господства разума, состоял в том, что надо пресечь спекуляции.

Таксации, сопровождавшиеся теперь еще и разгромом господских садеб, по всей стране продолжались беспрерывно. А с силением системы народного регулирования усиливался и голод. Не помог даже сбор нового рожая. "Еще только октябрь, а голодающий народ в предместье Сент-Антуан в припадке ярости же захватывает одного булочника по имени Франсу и вешает его, безвинного, по константинопольскому образцу; однако, как это ни странно,- заключает Т. Карлейль со свойственной хорошо знающему рыночные законы англичанину иронией,- хлеб от этого не дешевеет" [79, с. 195].

Экономика страны еще не спела даже осмыслить, какие выгоды она получила благодаря отмене административных ограничений, но же пришла в состояние, при котором производство становится невыгодным. Формально в Париже была власть, очень гордившаяся тем, что она представляет интересы народа. Однако на самом деле властью она не являлась. Собственники чувствовали себя абсолютно незащищенными и в юридическом, и в экономическом смысле. Их имущество в любой момент могло быть уничтожено восставшей толпой, их стремление заключать выгодные сделки подрывалось таксацией. Возник парадокс: принятая чредительным собранием Декларация прав человека и гражданина провозгласила собственность неприкосновенной и священной, но на деле собственнику стало даже хуже, чем при старом режиме.

В 1790 г. рожай был неплохим, и власть как-то еще сохраняла порядок, но же в 1791 г. продовольственные волнения и народная таксация возобновились [164, с. 131, 162].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


180


181


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



К хлебному кризису добавился еще и кризис сахарный, связанный с волнениями и погромами на Сан-Доминго, откуда этот продукт ввозился во Францию. Реакция народа на нехватку сахара была все той же - таксация. Не изменилась и реакция рынка - сворачивание продаж.

Чем тяжелее становилась жизнь и чем большее влияние на власть мог оказывать народ, тем активнее становилось стремление к легитимизации стихийной таксации, к пресечению попыток организовать свободную торговлю. Формально против частной собственности не выступали, но на практике делали частную инициативу бессмысленной. "Мы ждем от вас,- говорилось в петиции сент-антуанского предместья Законодательному собранию в январе 1792 г.,- что вы... издадите репрессивный закон, но такой справедливый, что он обеспечит имущество честных купцов и обуздает скупость тех купцов, которые готовы были бы, пожалуй, скупить все, вплоть до костей патриотов, чтобы продать их аристократам" [122, с. 35].

Законодательное собрание, где доминировали в тот момент представлявшие сравнительно либеральную буржуазию жирондисты, сопротивлялось давлению как могло. В феврале оно даже предприняло репрессивные меры против таксаторов в Нуайоне. Однако во многих других случаях солдаты не желали выполнять "антинародные" приказы [164, с. 165]. Власть опять не справлялась с делом защиты собственности.

Вождь жирондистов Жан-Пьер Бриссо, понимавший всю глубину опасности, обрушивался с жесткой критикой на своих оппонентов слева. "Дезорганизаторы,- говорил он,- это те, кто хочет все равнять: собственность, достаток, становить цены на пищевые продукты, определить ценность различных слуг, оказанных обществу и т.д.; кто хочет... равнять даже таланты, знания, добродетели, потому что у них самих ничего этого нет" (цит. по: [105, с. 276]). Однако Бриссо и его единомышленники, такие как министр внутренних дел Жан-Мари Ролан, были бессильны. Народная стихия захлестывала меренных депутатов, и они постепенно вынуждены были отступать.

Уже в сентябре 1792 г. муниципалитетам на некоторое время предоставлено было право реквизировать зерно [256,



с.117]. Свобода торговли, продержавшаяся три года, опять начала ступать место администрированию.

Ж.-М. Ролан

Между тем давление низов нарастало. Они требовали становления в законодательном порядке максимума цен, выше которого их нельзя было бы поднимать. Некоторые энтузиасты ставили вопрос о переделе собственности [164, с. 210]. После того как с сентября 1792 г.

власть перешла к Конвенту, избранному без имущественных цензов и отражавшему, таким образом, интересы низов, дорога к сворачиванию рыночных начал в экономике в полной мере открылась.

Сначала Конвент еще сопротивлялся становлению максимума. Для того чтобы как-то смягчить давление парижан, организовывалась продажа хлеба в городе по дотируемым ценам. Но денег, естественно, не хватало на то, чтобы обеспечить распределение по потребностям. В итоге, несмотря на то, что рожай 1792 г. был хорошим, в Париже появились бешеные очереди за хлебом. Люди голодали, бунтовали - и тем самым еще больше подрывали стабильность хлебной торговли.

"Фермеры, земледельцы,- отмечал Ж.-М. Ролан,- не осмеливаются больше показаться на рынке, вывезти или продать мешок муки: каждый боится быть зарезанным под предлогом обвинения в скупке" (цит. по: [164, с. 238]). Правительство


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


182


183


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



сделало разнарядку по департаментам страны, обязывая их доставлять продовольствие в Париж. Но дороги находились в жасном состоянии, лошади оказывались конфискованными для военных нужд [105, с. 339]. Администрирование, осуществляемое в словиях развала центральной власти, не давало никаких позитивных результатов.

Нехватка денег на общественные нужды вызывала естественное стремление к переделу богатств. Совет Парижской Коммуны принял в мае 1793 г. решение о принудительном займе у богатых 12 млн ливров. В Лионе позаимствовали 6 млн. В других регионах пошли по тому же пути. Наконец сказал свое слово и Конвент, твердивший заем в размере 1 млрд. Революционеры с довлетворением заявляли, что "слезы богача-эгоиста станут радостью для добродетельного санкюлота, приносящего пользу отечеству"[30, с. 133-146]. По сути дела подобные займы представляли собой конфискацию. Революция, декларировавшая неприкосновенность собственности, зашла в тупик. Государство приступило к грабежу своих граждан. Как говорил один из влиятельных членов Конвента Бертран Барер, "вся Франция, сколько бы она ни заключала в себе людей и денег, должна быть поставлена под реквизицию" (цит. по: [79, с. 473]). Это был печальный конец того процесса, который начался с попыток реализации высоких идей Просвещения.

Однако даже грабить надо меючи. Конвент не обладал той административной властью, которая позволила бы четко определить, кто сколько денег имеет, и, соответственно, четко "занять" (точнее: изъять) предписанное. Потенциальные кредиторы скрывали имеющиеся у них деньги, продавать их имущество ради получения наличных было совершенно невозможно. Республика не могла толком распродать даже то, что конфисковали еще в 1789 г. (см. об этом ниже). Реально далось получить по миллиардному займу не больше 200 млн [105, с. 319].

Тем не менее, парижская практика дотирования хлеба по предложению Жоржа Дантона еще с апреля начинает распространяться по всей стране. Государственное казначейство должно было предоставлять местным органам власти необхо-


димые средства, взыскиваемые с крупных собственников, для того чтобы привести цены в соответствие с заработной платой. Это был абсолютно нереалистичный план, поскольку цены колебались, да к тому же никто не знал, как определить реальную величину зарплаты. Практического осуществления инициатива Дантона не нашла [164, с. 271].

Лишь в отдельных регионах страны добились того, чтобы все булочники выпекали только один сорт хлеба - хлеб Равенства, который продавался за 3 су при рыночной цене в 10 су. Булочники получали компенсацию за счет богачей, тех, кто отказывался подчиняться новым порядкам, выставляли на площадях с повешенной на груди надписью: "Губитель народа, предатель Отечества!" [123, с. 442-443].

В той ситуации массированного давления народа на власть, которая сложилась в Париже, дотирование хлеба было еще сравнительно меньшим злом - единственным способом избежать таксации. В Конвент шла одна делегация за другой с требованием установить, наконец, законодательный максимум цен.

И вот настал момент, когда сопротивляться этому давлению стало же невозможно. Депутаты в основной своей массе, по всей видимости, понимали, насколько максимум дарит по производству и торговле, но политика же в полной мере подчинила себе экономику. 2 мая 1793 г. (за два дня до принятия исторического решения) один из полицейских агентов, работавших в Париже, доносил министру внутренних дел: "Я, конечно, согласен с тем, что введение максимума приведет нас прямо к неизбежной гибели, но для данного момента оно необходимо... Якобинцы слишком хорошо знают, что нельзя сопротивляться народу, когда нуждаешься в нем" [48, с. 26-27].

Поскольку маневр с дотированием не дался, Конвент оказался припертым к стенке жесткими обстоятельствами и 4 мая принял декрет о максимуме цен на зерно. Механизм данной операции был следующим. Каждый французский департамент должен был становить максимально допустимый ровень Цен, взяв за основу их средний ровень, сложившийся в этом регионе за несколько последних месяцев. 29 сентября максимум был распространен на все предметы первой необходимости. В этом случае механизм ценообразования оказывался


I


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


184


185


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



несколько иным. Власти должны были накинуть треть к ценам 1790 г. Кроме того, каждому муниципалитету предписывалось ограничивать заработную плату надбавкой в 50% от уровня прошлого года [519, с. 151, 178].

Другими важнейшими элементами новой хозяйственной системы стали монополия внешней торговли, введенная в мае 1794 г., и административное правление предприятиями, работающими для нужд армии. Свобода торговли, таким образом, была полностью уничтожена. Даже при старом режиме не было такой степени администрирования, какую оказалась вынуждена ввести революция. Наказанием за нарушение декрета могла быть даже смертная казнь.

Трагизм ситуации состоял в том, что по-настоящему бежденных сторонников максимума было не столь уж много даже среди левых революционеров - монтаньяров. Нелепость администрирования осознавалась большинством образованных людей. "Продовольственные законы,- отмечал А. Матьез,- были... своего рода импровизированным законодательством, навязанным Конвенту стечением обстоятельств и бунтом. Подавляющее большинство Конвента оставалось бежденным противником если не всякой регламентации, то, по крайней мере, всяческих такс" [122, с. 279]. Но поскольку реальной власти, способной обеспечить проведение именно тех решений, которые она считала необходимыми, не существовало, экономической политикой заправляла толпа, подверженная страстям и не осознававшая, что она творит. Революция оказалась в плену стихии, которую она сама же и породила.

Подобный печальный исход тех действий революционеров, которые они начинают осуществлять обычно в словиях кажущейся абсолютной свободы, является закономерным этапом в развитии всех революций. "Поэтому нет ничего более далекого от истины,- отмечают И. Стародубровская и В. Мау,- чем широко распространенное представление о радикалах как о твердолобых догматиках, огнем и мечом насаждавших собственные, оторванные от реальности идеи... Радикалы приходят к власти в кризисных словиях, когда настоятельно требуется обеспечить единство общества, противоречивость интересов в котором же в полной мере дала о себе знать. Для достижения этого единства они используют все доступные


им средства: насилие, навязывание общих идеологических становок, активное финансовое и социальное маневрирование. Причем выбор этих средств и определение конкретных мер практической политики детерминированы не столько идеологией, сколько задачами текущего момента" [180, с. 134, 143-144]. Французские революционные радикалы были полностью "детерминированы" той толпой, которая заполняла лицы Парижа и постоянно требовала проведения мер, вызывающих у квалифицированного экономиста один лишь жас.

Как только ни пытались власти задобрить бедноту! Незадолго до принятия закона о всеобщем максимуме (5 сентября) появился декрет о том, чтобы платить по 40 су каждому бедному гражданину только за то, что он ходит на митинги [256, с. 169]. Но и это не могло по-настоящему помочь смирению толпы.

Одной из частных причин, приведших к становлению максимума, стало политическое интриганство. Якобинцы стремились возобладать над жирондистами и ради этого пошли на союз со сторонниками крайних мер. Насилие над экономикой стало расплатой за ничтожение жирондистов [123, с. 368]'.


Некоторые историки (особенно советских времен) полагали, что становление максимума было прогрессивной мерой, необходимой для доведения революции до своего логического конца. Однако в подобных оценках неизбежно содержится внутреннее противоречие. Например, А. Манфред отмечал, что "якобинское правительство, расчистив путь развитию буржуазных отношений, в то же время становило систему максимума и реквизиции, властно вмешивалось в сферу экономических интересов буржуазии и ограничивало стремление ее хищнических элементов к капиталистической наживе" [120, с. 167]. Трудно понять, каким образом могут сочетаться расчистка пути к развитию буржуазных отношений с максимумом и реквизициями, делающими невозможной любую хозяйственную активность. Думается все же, если исходить из посылки о том, что революция прокладывала дорогу капитализму, то действия якобинцев, отдавшихся популизму и пассивно следовавших воле влекущей их толпы, следует считать скорее контрреволюционными, несмотря на всю сопровождавшую их действия яркую риторику.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


186


187


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Максимум привел к вполне определенным результатам, которые нетрудно было предсказать. "Как только были обнародованы твердые цены, прилавки магазинов опустели... Самые необходимые для жизни продукты теперь можно было приобрести лишь на черном рынке, где все стоило втридорога" [164, с. 342]. Но эти цены не слишком пугали богачей, резонно опасавшихся того, что дальше дело будет обстоять еще хуже, и скупавших все, что только позволял приобрести их кошелек [48, с. 36]. Получалось, что мера, введенная по требованию городской бедноты, именно ее-то и оставила без хлеба. Экономические законы оказались гораздо сложнее, чем виделось в теории сторонникам администрирования.

Осложняло положение еще и то, что максимум поначалу станавливали департаменты (это было естественно, поскольку издержки производства хлеба по стране были неодинаковы), а потому из регионов с низкими ценами хлеб вообще ходил туда, где максимум был высоким [256, с. 135]. Такое искажение естественных рыночных процессов распределения хлеба часто обрекало народ в регионах с низким максимумом на голодную смерть. Местные власти пытались реагировать на это, вообще запрещая вывоз хлеба за границы региона (примерно так же поступали власти российских субъектов федерации в начале 90-х гг.), но все это практически не помогало накормить народ.

В некоторых регионах страны - там, где голод свирепствовал с особой силой - же в начале лета 1793 г. возвращались к свободе хлебной торговли. Лишь немногие департаменты требовали строго соблюдения максимума. Казалось, что таксация умрет, толком и не родившись, но очередное давление парижан на Конвент привело к возвращению системы жесткого администрирования [122, с. 146-226]. Не интеллектуалы вели страну к светлым идеалам, страна силком тащила за собой свою революционную элиту в тот мир, который представлялся справедливым ее искаженному административными традициями сознанию.

Фиксировать цены административным путем так, чтобы продажа покрывала хотя бы себестоимость, очень трудно, в словиях высочайшей инфляции, которая тогда бушевала во Франции (см. об этом ниже),- просто невозможно. Введение


максимума грозило полным параличом всей экономики и страшным голодом, какого в словиях свободной торговли страна все же не знала даже в неурожайные годы. Революционеры это понимали, потому вынуждены были пытаться определить методику изменения максимума в связи с объективным ростом издержек продавцов. По этой причине в ноябре 1793 г. было начато громадное расследование, имевшее целью определить реальную стоимость производства, но оно так и не было закончено до термидорианского переворота [105, с. 342]. Объективной статистики не было. Реальные издержки власть знать не могла, приходившая к ней информация была столь искаженной, что, основываясь на ней, можно было скорее сугубить положение, нежели исправить.

Впрочем, провал этой затеи неудивителен. Советской экономике впоследствии не хватило многих десятилетий для того, чтобы административным путем разобраться с ценами и устранить товарный дефицит. Подменить работу рыночных сил математическими расчетами из "центра" вообще нереально.

Ситуация с хлебом в подобных словиях становилась все более напряженной. Очереди превращались в драки. Голодный народ набрасывался на крестьян и заставлял их продавать хлеб даже не по ценам максимума, по тем, которые толпа считала справедливыми. И это происходило в стране, где по общему мнению того времени продовольствие имелось в достаточном количестве [122, с. 346].

Наступил период отчаяния. "Экономисты" революции соревновались друг с другом в том, кто придумает более безумный способ нормализации продовольственного положения. В основном предложения сводились к тому, что надо найти новые земли под распашку. Одни предлагали с этой целью осушать пруды, другие - сводить старинные парки, третьи - вырубать виноградники и засеивать освободившееся место хлебом [122, с. 329-338]. А народ тем временем переходил от теории к практике. В Люксембургском саду и в саду Тюильри же в 1793 г. выращивали картошку [256, с. 151]1


Кроме того, территории этих никальных садов, также эспланада Дома инвалидов и Пале-Рояля использовались для размещения оружейного производства [423, с. 103].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНЦИЯ


188


189


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Революционеры создавали структуры по контролю друг за другом в надежде найти то зкое место, через которое текает продовольствие. Дело дошло даже до того, что были назначены комиссары-дегустаторы, в обязанности которых входило пробовать вина и водки, спасая народ от грозы разбавления их водой. Наконец, администрирование дошло до реквизиций продовольствия в деревне и до становления карточек на хлеб и мясо [164, с. 344, 347]. Реквизиции, в свою очередь, требовали жесточения контроля. "Торговой тайны больше не существовало. Погреба, амбары, житницы посещались комиссарами по делам скупщиков, которые имели право просматривать фактуры" [123, с. 402]. Из этой практики вырос впоследствии советский военный коммунизм с его знаменитой продразверсткой.

Карточки на хлеб сняли проблему голода к декабрю 1793 г., но особой радости ни властям, ни народу этот "успех революционной экономики" не доставил. Со всеми остальными продуктами, нормировать которые даже чисто технически было невероятно сложно, ситуация не лучшалась. В очередях за мясом, маслом, молоком, глем происходили постоянные побоища, никак не креплявшие идеологию "свободы, равенства и братства". "Идеологи" наряду с "экономистами" предлагали свой вариант выхода из создавшегося положения. Они поставили вопрос о введении гражданского поста, дабы не верующие в Бога граждане имели объективные обоснования для длительного отказа от потребления скоромной пищи [48, с. 46-68].

Интересно, что именно в этот момент (июнь 1793 г.), когда право собственности благодаря максимуму, принудительным займам, народным погромам и реквизициям практически перестало существовать, Конвент принял новую конституцию страны, в которой гарантировалась неприкосновенность частной собственности. Заодно эта конституция, принятая в то время, когда капитал бежал из страны, а государственный бюджет был пуст, гарантировала работу для неимущих и помощь нетрудоспособным [164, с. 300]. Замечательным по своей революционной логике обоснованием весьма своеобразного отношения к собственности стала фраза юного "героя революции" Луи Антуана Сен-Жюста: "Собственность патриотов


священна, но имущество заговорщиков может быть роздано всем несчастным" (цит. по: [120, с. 179]).

Конституционная гарантия неприкосновенности собственности в словиях, когда любой "патриот" мог за пару минут превратиться в "заговорщика", была весьма словной. Так что сталинская Конституция 1936 г. не была первой насмешкой над здравым смыслом в истории. У нее была достойная предшественница.

Тем временем, поскольку жизнь от всеобщего администрирования не становилась легче, стали все громче раздаваться голоса крайних революционеров, прозванных Бешеными. "Они старались дать дальнейшее развитие зачаткам муниципального коммунизма, признанным в законе о максимуме; они пытались ввести национализацию торговли главными жизненными припасами" [105, с. 373-374]. Власть, которая не могла даже собрать налоги и взыскать принудительный заем, по их мнению, должна была сама еще и организовать торговлю продуктами питания. Право же, лучшего способа морить всю страну было не придумать. Всем хоть сколько-нибудь трезво мыслящим людям становилось ясно, что революция зашла в тупик и нужно остановить нарастающее безумие, ставшее следствием борьбы за становление царства разума.

С Бешеными расправился Максимилиан Робеспьер - наиболее влиятельный и в то же время сравнительно вменяемый якобинец, отправив их на гильотину. Для таких лидеров революции, как Робеспьер, идеалом экономического и социального стройства республики были не коммуны и не всеобщая централизация, скорее сообщество мелких производителей - крестьян и ремесленников [423, с. ].

администрирование весной 1794 г. стало несколько смягчаться. Повысили максимум, дали послабление в законодательстве против скупки, ввели систему стимулирования для предпринимателей, подчиняющихся законам Республики. В конечном счете даже стали закрывать глаза на нарушения максимума применительно ко всем товарам, кроме хлеба [164, с. 417-419]. Возможно, если бы власть Робеспьера была достаточно крепкой, якобинцы в конце концов сами отказались


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


190


бы от революционного администрирования. Ведь их деятельность определялась не столько отвлеченными теориями, сколько стремлением держаться у власти в этой сложной ситуации.

Однако власть была слаба, и новый курс не стал последовательным. Конфискационные настроения оставались популярными даже среди ближайших сторонников Робеспьера. Так, например, Л.А. Сен-Жюст предлагал программу столь глобального передела собственности, которой не имели в своем теоретическом арсенале даже Бешеные [123, с, 511]. К тому же тяготы войны, которую вела Республика, стимулировали передел. В результате в июне 1794 г. Конвент принял декрет о реквизиции всего урожая текущего года [256, с. 155]. Тут ж настал черед Робеспьера отправиться на гильотину.

Вождь метался, уверял, что максимум вообще стал следствием происков иностранных агентов. Но термидорианский переворот (июль 1794 г.) покончил с якобинской диктатурой. Сразу же отменять максимум новые власти не стали. Они принялись выжидать, закрывая глаза на то, что реально с этого момента на значительной части территории страны максимум же не соблюдался,

В октябре полиция стала доносить о кардинальной перемене в настроениях народа. Все больше и больше настрадавшихся от администрирования людей говорило теперь о необходимости восстановления свободы торговли. И это неудивительно. "Торговля Франции представляет собой развалины и обломки" - было отмечено в докладе, представленном Конвенту 20 сентября 1794г. (цит. по: [8, с. 97-101].

В конце года максимум был наконец отменен и свобода торговли восстановлена в полном объеме. Рационирование продуктов некоторое время сохранялось (например, рационирование выдачи хлеба в Париже), но лишь как дополнение к тому, что можно было купить на рынке, где, правда, царили высочайшие цены. Реальная зарплата парижских рабочих упала после отмены максимума до ровня первых месяцев 1789 г., когда из-за неурожая жизнь была очень тяжелой [490, с. 116]. Сложилась ситуация, которая впоследствии неоднократно повторялась в странах с административной экономи-



191 ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

кой после того, как реформаторы проводили либерализацию цен. Все последствия развала, царившего перед либерализацией, сразу находили свое отражение в их скачке.

Идея максимума не умерла в момент его отмены. Примерно через восемь месяцев, в августе 1795 г., появились предложения о восстановлении старой практики всеобщего администрирования, поскольку в Париже царил голод среди малоимущих слоев населения. Однако на этот раз социально-политическая ситуация была же совсем иной, нежели в 1793 г., и к постановке вопроса о восстановлении максимума никто из влиятельных лиц всерьез не отнесся.

С одной стороны, конечно, общество научилось на своих ошибках, и депутаты прекрасно понимали, каковы окажутся последствия, если второй раз наступить на одни и те же грабли. Но с другой стороны, еще более важным фактором сохранения рыночных отношений, несмотря на всеобщие бедствия, стала апатия недавно еще столь активного народа. Парижане больше не верили в возможности давления на власть.

Вот весьма характерное свидетельство современника. Бонапартист Лаваллет писал в своих мемуарах, что, прибыв в Париж в середине августа 1794 г. (т.е. еще даже до отмены максимума), он застал следующую картину: "Голод был жасный, нужда крайняя, и обессиленный суверен едва осмеливался жаловаться. Это была же лишь низкая чернь, лишенная энергии, ревущая еще под карающей ее рукой, но не имеющая даже мысли о восстании" (цит. по: [48, с. 234]).

Термидорианцам уже не надо было в такой степени, как якобинцам, учитывать настроения толпы. Они получили большую степень свободы в своих действиях, потому откровенно губительные для экономики меры, такие как максимум, же не имели шансов на то, чтобы быть реализованными. Но совсем странить рационирование власть все же не решалась, потому рынок сочетался с карточным распределением.

Для того чтобы снабжать столицу дешевым хлебом, выдаваемым по карточкам, была в известной степени сохранена практика реквизиций продуктов у деревенских жителей. Но поскольку применять репрессии в такой степени, как это делалось раньше, власть уже не желала, да и просто не могла,


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


192


193


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



эти реквизиции становились все менее и менее спешными. Парижан, отправленных на "продразверстку", крестьяне порой просто бивали [48, с. 238]. Внутренне противоречивая система не срабатывала.

В дополнение к этому возникали и сугубо экономические противоречия внутри новой системы. Карточное снабжение Парижа в сочетании со свободным рынком создавало новые проблемы. Если при всеобщем рационировании и жесточайшем терроре времен максимума производителю и торговцу, желающим спасти свой товар, особо некуда было податься, то теперь каждый, кто мог, стремился избежать отправки своего хлеба в централизованную систему распределения. Более того, спекулянты просто вывозили хлеб из Парижа для того, чтобы продавать его в других регионах по свободным рыночным ценам. В результате, несмотря на прилагавшиеся властями усилия, для распределения по карточкам ресурсов оставалось все меньше и меньше [48, с. 216].

Примерно такой же механизм использовали и простые жители провинции для того, чтобы получить дешевый хлеб. Они всеми правдами и неправдами проникали в Париж, где можно было отовариться, потом возили оттуда хлеб к себе домой. Таким образом, знаменитые "колбасные электрички" советских времен, на которых жители глубинки ездили в Москву и Ленинград на один день для того, чтобы купить там продукты, имели же прецедент в истории революционной Франции.

Не имея достаточных ресурсов хлеба для распределения по карточкам, власти стали прибегать к выдаче других продуктов, оказывавшихся в их распоряжении. Ведущее место в рационе парижан должен был теперь занять рис. Однако сложность потребления риса в отличие от хлеба состоит в том, что его еще надо сварить. При этом нормирование дров и гля (равно как мяса и масла) было поставлено значительно хуже, и готовить пищу даже тем, кто имел рисовый паек, было просто не на чем.

Бедолаги пытались вырубать деревья в Булонском и Вен-сеннском лесах. Даже во властных структурах звучали предложения свести эти леса под корень, поскольку народ все рав-


но их ничтожит. Однако даже такого рода порубки не слишком помогали прокормить семью. Питание все больше начинало зависеть от свободного рынка, не от карточек, но на рынке все было чрезвычайно дорого.

Таким образом, продовольственная проблема не была решена. Страна находилась в плену бешеной инфляции. Как она возникла - это особая история.

ГИЛЬОТИНА КАК СРЕДСТВО БОРЬБЫ С ГОЛОВНОЙ БОЛЬЮ

Людовик XVI был слабым монархом. Его слабость состояла не только в неспособности решать те проблемы, которые были оставлены Франции отживающим свое общественным строем. Он, к сожалению, порождал еще и новые. Важнейшей проблемой этого рода стала деградация государственных финансов.

"Было принято за правило,- отмечал А. Матьез,- что христианнейший король не расходы сообразует со своими доходами, наоборот - доходы со своими расходами" [123, с. 41]. Каждый год Государственный совет сначала решал в соответствии с нуждами текущего момента, какую общую сумму он хочет получить посредством сбора тальи, затем же эта сумма распределялась среди интендантов королевства, и каждый из них стремился выбить всеми возможными средствами необходимое количество денег из крестьян [256, с. 12]. Какое-то время подобный механизм срабатывал, но, по мере того как аппетит короны все более силивался, фискальные возможности государства стали отставать от его запросов. В итоге Людовик сготовил для французской революции такое кушанье, которое она долго не могла переварить.

Последний предреволюционный французский монарх взошел на престол в 1774 г. Практически все его царствование с самого начала было отмечено ростом бюджетного дефицита. Если в 1775 г. он составлял 14 % по отношению к общим правительственным расходам, то в 1776-м - же 15%, в 1781-м -



ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


194


16%, в 1783-м -25%, в 1787-м - 34%, в 1788-м - 43% [207, с. 2]. Причем эти данные характеризуют дефицит, запланированный в принимаемом на очередной год бюджете. Фактический дефицит, судя по некоторым имеющимся сведениям, был, как правило, существенно больше. Казна не кладывалась в рамки намеченных расходов и не могла собрать намеченный объем налогов.

Людовик XVI

Беда Людовика состояла в том, что он,

как и все правители, залезшие в долговую яму, стал рабом своего собственного долга. Для того чтобы платить по старым обязательствам, да к тому же еще и с немалыми процентами, надо было влезать во все новые и новые долги, которые, в свою очередь, порождали все более тяжелые обязательства. Таким образом, непосредственно в предреволюционный период катастрофическое состояние бюджета Франции определялось не столько сознательным мотовством двора или милитаристской политикой короля (хотя частие в прогрессивной войне за американскую независимость обошлось Франции в изрядную копеечку), сколько бременем несения обязательств по старым долгам.

Немало написано о том, какой непосильный для французских финансов образ жизни отличал королеву Марию Антуанетту. Действительно, как ее страсть к роскоши, так и ее безответственность были чудовищными. Однако в целом расходы на содержание двора составляли в 1787 г. лишь 6% от общей величины правительственных расходов, причем эта доля сокращалась на протяжении более чем десяти предшествую-



195

ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

щих лет. Издержки на содержание армии и флота были существенно больше. Но даже они кладывались лишь в четверть всех трат бюджета, причем за несколько лет до революции военные траты тоже начали подвергаться резанию. А вот доля, приходящаяся на обслуживание государственного долга, составляла 49% расходов, причем она каждый год неуклонно величивалась [207, с. 6]!

Было ясно, что без коренного реформирования финансовой сферы бремя долга неизбежно будет нарастать до тех пор, пока окончательно не задавит финансы французского королевства. Причем само реформирование же не могло сводиться к экономии на "шляпках" Марии Антуанетты и на "шпагах" для королевских мушкетеров. Решить проблему долга, доросшего до столь значительной величины, можно было только за счет какой-то части французского общества, либо, отказавшись платить тем, кто кредитовал корону, либо, найдя того "крайнего", который вынужден будет раскошелиться в интересах требовательных кредиторов.

Монархия вплоть до самой революции так и не предложила реалистичного способа решения финансовой проблемы. В основном поиски выхода из положения шли в направлении величения налоговых поступлений, о чем шла речь выше, но они были безуспешны. Можно представить себе, что если бы не события 1789 г., дело рано или поздно кончилось бы дефолтом, поскольку у короны не имелось ресурсов, которые она способна была пустить на погашение долга. Однако революция в корне изменила ситуацию.

Национальное собрание, возникшее на основе собранных Людовиком Генеральных штатов, понимало, что дефолт - это далеко не лучшее начало для развития французской экономики в эпоху свободы и равенства, потому твердо заявило об важении к обязательствам короны перед народом.

Стремление не допустить отказа от платежей было тем более сильным, что деловая буржуазия, игравшая важную роль в Национальном собрании, и особенно в сменившем его позднее Законодательном собрании, "значительную долю своего свободного капитала, не находившего применения в предприятиях, вкладывала,- по оценке Г. Кунова,- в бумаги


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


196


197


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



государственных займов" [109, с. 42]. Любопытно, что для обеспечения стабильности обслуживания государственного долга была предпринята даже попытка "в конституционном порядке становить, что известные налоги выделяются из государственного бюджета и поступления от них раз и навсегда предназначаются на обеспечение королевского цивильного листа, на плату процентов по государственным займам и на их погашение" [109, с. 130].

Эта законодательная инициатива не прошла; кроме того, в словиях развала налоговой системы, характерного для периода революционной смуты, она бы и не решила проблемы. Впрочем, Национальное собрание быстро нашло "крайнего", т.е. то сословие (точнее, институт), за счет которого теоретически можно было погасить задолженность перед широким кругом кредиторов. Этим "крайним" стала церковь, обладавшая во Франции огромным имуществом, включавшим порядка трети земельных годий королевства. 2 ноября 1789 г. это имущество было национализировано, причем любопытно, что сделали это по предложению епископа Шарля Мориса Талей-рана - будущего знаменитого дипломата.

План погашения долга включал продажу церковных земель, также земель королевских, которые, впрочем, не составляли такой ж значительной величины (в 1792 г. к этим источникам добавилось еще имущество эмигрантов, контрреволюционеров и иностранцев). По сути дела французская революция составила план первой в мировой истории широкомасштабной приватизации (правда, национализацию и разгосударствление разделял в этой ситуации крайне короткий промежуток времени). Любопытно, что идеи, которые были примерно через две сотни лет после описываемых событий заложены в основу нашей отечественной программы реформ "500 дней", оказались чрезвычайно схожи с идеями французской революции. Григорий Явлинский с коллегами тоже намеревались решить финансовые проблемы, созданные в эпоху Горбачева-Рыжкова, именно за счет приватизации.

Однако в 1789 г., как и во всякой позднейшей приватизации, осуществляемой с фискальными целями, сразу встал вопрос о том, что быстро продать столь большое имущество,


как церковные земли, просто технически невозможно. Но при этом по накопившимся королевским долгам требовалось рассчитываться регулярно. Следовательно, нужно было найти некий механизм, позволяющий обеспечить существование государства в тот период, пока идет приватизация.

Выход из положения был подсказал генеральным контролером финансов Жаком Неккером. 14 ноября он предложил план организации продаж конфискованной собственности, суть которого сводилась к выпуску специальных билетов по покупке земельных имуществ,- как мы бы сегодня сказали: к выпуску ваучеров1.

Женевский банкир Неккер был одним из интереснейших людей своей эпохи. Автор ряда эссе, получивших премию Французской академии, практик, хорошо понимавший финансовые проблемы и видевший дальше многих своих современников, человек дела, отличающийся от многих демагогов, порожденных этой бурной эпохой, он имел шанс спасти Францию от катастрофы, но оказался слабее неблагоприятных обстоятельств, надвигавшихся на него со всех сторон.

В отличие от прямого и решительного Тюрго Неккер был тонким политиком - или, вернее сказать, политиканом. Он отнюдь не помешался на общественном благе и брался лишь за те реформы, шанс на спех которых был достаточно велик. Неккер не мог не понимать важность либерализации, но своей брошюрой, направленной против политики Тюрго, он в


1 Справедливости ради следует отметить, что Неккер не был энтузиастом данного способа решения проблем королевских финансов. Еще в сентябре он предложил осуществить принудительный заем, который должны были выплатить богатые подданные [256, с. 57]. Подобный подход вряд ли был реалистичен, поскольку страна физически не могла одолжить короне столь большой суммы. Но это оказалось не так ж и важно, поскольку депутаты, не желавшие щемления богатых, все равно в итоге пошли по пути продажи государственных имуществ. Только после того, как подобное решение было принято, Неккер в качестве специалиста предложил механизм решения проблем.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


198


199


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Ж. Неккер


1775 г. нанес сильнейший дар по реформатору. В данной брошюре Неккер объявлял себя защитником гнетенных. Но, как заметили по этому поводу современники, он не мог яснее выразить своего желания занять место Тюрго. Банкир предлагал тогда сохранять свободу хлебных цен лишь до тех пор, пока они не перевалят за известную черту, после чего должно было вступать в силу регулирование [215, с. 259-260]. Это был более либеральный подход, чем у

Террэ, но все же в его основе лежало дирижистское представление о том, что опытный администратор сможет все честь и все просчитать. Неккер смотрел на макроэкономику с колокольни правляющего банком. Но страна - это значительно более сложная система, нежели отдельная финансовая компания.

В 1776 г. Неккер фактически занял место Тюрго, хотя формально из-за своего иностранного происхождения и протестантского вероисповедания банкир именовался генеральным директором, не генеральным контролером финансов [374, с. 59]. Именно он осуществлял столь разорительное для короны финансирование частия в войне за американскую независимость, прибегая для этого к займам и расплачиваясь с набегавшими процентами при помощи все новых и новых займов [519, с. 26].

Все это делалось вполне в духе же неоднократно поминавшегося знаменитого выражения "После нас - хоть потоп", однако просвещенной публике, плохо представлявшей, как работают финансы, методы Неккера нравились. "Он вел войну без налогов. Это Бог!" - воскликнул по поводу финан-


совой политики Неккера граф Мирабо, вряд ли догадывавшийся тогда о том, что бесплатный сыр, как и бесплатное ведение войны, бывают только в мышеловке1.

Как любой временщик, для которого перспективы развития страны являются абстрактной проблемой, Неккер не стремился реформировать всю хозяйственную систему в духе Тюрго или хотя бы - королевские финансы в духе де Калонна. Он решал лишь задачи текущего момента.

Через пять лет осуществления такой политики Неккера, естественно, отправили в отставку, но его уход был обставлен значительно дачнее, нежели ход Тюрго. Ловкий финансист скрыл в официально опубликованном отчете о состоянии французских финансов наличие большого дефицита, за который потом изрядно досталось его преемнику - простоватому де Калонну.

Бюджет, представленный публике, показывал профицит в 10 млн, тогда как на самом деле был сведен с дефицитом в 70 млн (по другим оценкам - даже в 90 млн). Тогда эту хитрую финансовую манипуляцию никто не разглядел, но зато все были в восторге от политики открытости и гласности, которой до Неккера не проводил ни один глава королевских финансов [256, с. 24-25; 4, с. 351].

Общественность, неспособная разобраться в сути бюджета, трепетала от ярости, читая поименный список получателей королевских пенсионов и денежных наград. Финансовый документ Неккера был, наверное, самым популярным финансовым документом в мировой истории. Текст отчета об исполнении бюджета выдержал 17 изданий, на него было опубликовано 29 рецензий и критических отзывов в периодических изданиях того времени. Общий тираж представленного Неккером отчета составлял как минимум 40 тыс. экземпляров [236, с. 195].

Неккер был героем. В глазах "просвещенной" публики он оказался не ловким финансистом, строящим бюджет по


У нас в России первая чеченская война тоже велась без повышения налогов (даже при сокращающейся доле налогов в ВВП), но в конечном счете государственный долг, образовавшийся в середине 90-х гг., обернулся дефолтом.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


200


201


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



принципу "чего изволите?", смелым разоблачителем, символом противостояния старому режиму. ходя из правительства, Неккер сохранял репутацию опытного и квалифицированного финансиста, который вновь может быть призван к правлению страной в более благоприятной обстановке.

Неккеру посчастливилось в отличие от Тюрго дожить до той эпохи, которая, казалось бы, должна была позволить ему развернуться в полную силу. Но эпоха перемолола и его, и многих других, более сильных людей. В итоге Неккер прославился скорее не столько своими спехами на финансовом поприще, сколько спехами своей дочери - знаменитой мадам де Сталь - на поприще литературном.

С августа 1788 г. Неккер, же второй раз за свою жизнь, правлял французскими финансами. Некоторый спех в деле сокращения бюджетных расходов его работе сопутствовал, однако спасти финансы страны ему не дали как объективные обстоятельства, так и собственный конформизм. Вместо конкретного материального результата он получил популярность, хотя на деле скорее оттягивал решение проблем (способствуя, кстати, дорожанию долга), нежели "лечил" финансы.

Неккер постоянно лавировал, и вынужденные компромиссы ничтожили этого квазиреформатора. Именно хватающийся за соломинку Неккер был автором нелепой административной затеи с ввозными премиями за хлеб. Серьезных же преобразований он даже не пытался предлагать. К сессии Генеральных штатов Неккер подготовил невероятно длинный доклад о состоянии государственных финансов, чтение которого занимало три часа, но в нем не было ни слова о том, какие реформы нужны, чтобы способствовать развитию экономики [519, с. 41].

И тем не менее, несмотря на стремление Неккера больше думать о карьере, нежели о реформах, к началу революции в народе было широко распространено представление о том, что именно он - экономист, способный спасти страну, и лишь гнилой монархический режим не дает ему это сделать.

Собственно говоря, в похожем положении оказались многие советские экономисты (Абел Аганбегян, Леонид Абалкин, Николай Шмелев, Павел Бунич, Станислав Шаталин, Нико-


лай Петраков и др.) во второй половине 80-х г. XX века. Их завороженно слушали в концертных залах, их избирали в депутаты, от них ждали чудес - ив них же жестоко разочаровались, когда чудес не произошло.

Точно так же разочаровались в свое время и в Неккере, который в 1791 г. вынужден был эмигрировать. Но в 1789 г. он находился еще в зените славы. 12 июля, за два дня до взятия Бастилии, среди парижан пронесся слух (кстати, соответствовавший действительности) о том, что Неккер отправлен в отставку и ехал из Парижа. Отставка оказалась одним из факторов, силивших возмущение толпы.

В знак протеста против отставки была закрыта парижская биржа. Национальное собрание постановило, что министр носит с собой сожаление и важение нации [123, с. 70]. Восковой бюст Неккера вместе с бюстом герцога Орлеанского пронесли по улицам Парижа. Финансист-реформатор стал одним из символов самых знаменательных дней французской истории. Он вернулся в Париж триумфатором с эскортом, состоящим из пятидесяти национальных гвардейцев. Над его дверью народ повесил железную табличку со словами "обожаемый министр", причем слава Неккера особо была заметна на фоне презрения и ненависти народа к таким непопулярным финансистам - символам режима, как подвергнутый обструкции нотаблями де Калонн или повешенный толпой военный интендант Жозеф Фулон, прославившийся тем, что предлагал беднякам есть траву [79, с. 56, 115-116, 133-134, 148, 191]. Естественно, программа экономических преобразований, предложенная таким человеком, как Неккер, должна была быть достаточно популярна в массах, хотя на деле это был, скорее, новый компромисс, позволяющий потянуть время до дефолта, нежели реальный план спасения.

Итак, Неккер намеревался выпустить специальные ценные бумаги. Разница между тем, что предлагал Неккер, и тем, что двести лет спустя предложил в России Анатолий Чубайс, состояла прежде всего в механизме распределения новых бумаг. У нас ваучеры получали все, во Франции - лишь те, с кем государство должно было рассчитываться по своим обязательствам (т.е. там речь шла о принудительной реструктуризации


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


202


203


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



старых займов, которая была своеобразной подготовкой к приватизации). У нас ваучер был только инструментом для раздела собственности, во Франции - еще и инструментом для расчета с кредиторами.

Эти сущностные различия определяли и некоторые различия в форме, которую имели наши приватизационные чеки и французские билеты. Последние должны были быть эмитированы в сравнительно небольшом объеме, давать пятипроцентный доход и, наконец, погашаться к некоему фиксированному сроку (непонятно, правда, за счет каких доходов), если их владелец предпочитал живые деньги приобретению земельной собственности из государственного фонда [207, с. 28-30].

Если быть точным, французский билет сочетал в себе черты ваучера с чертами государственных облигаций. Считалось, что обесцениваться эти бумажки не могут в принципе, поскольку они обеспечены продаваемым государственным имуществом и должны уничтожаться сразу же после возвращения в казну. Однако постепенно билеты стали приобретать весьма неожиданную - скорее всего, даже для Неккера - форму быстро обесценивающихся бумажных денег, называемых теперь просто ассигнатами.

Если план Неккера и мог быть реализован (что, впрочем, сомнительно, поскольку выкупить ассигнаты правительство было абсолютно не в состоянии), то для этого требовалась твердая власть, способная поставить стратегические цели выше тактических. Однако на практике, как только Национальное собрание видело, что ассигнатами можно расплачиваться с народом, не думая о том, где достать полноценные деньги, сдержанный подход Неккера стал превращаться в широкомасштабную авантюру. Ассигнаты постепенно переставали быть только лишь инструментом конвертации государственного долга в земельные имущества и становились средством для осуществления самых разнообразных бюджетных выплат.

21 декабря 1789 г. были выпущены первые ассигнаты (причем сразу же важнейшее словие Неккера - эмиссия проводится не правительством, независимым Национальным эмиссионным банком - было нарушено). А же в


1790 г. последовали декреты, законивающие фактически происходящее превращение этих полуваучеров-полуоблигаций в бумажные деньги. "Так что теперь,- иронично заключил Карлейль,- пока есть старые тряпки, не будет недостатка в средствах обращения, будут ли они обеспечены товарами - это же другой вопрос" [79, с. 189].

Неккер не был сторонником превращения ассигнат в бумажные деньги. Он по-прежнему предлагал решать текущие бюджетные проблемы посредством экономии и принудительных займов [256, с. 69]. Но ситуацией же правляли не отдельные интеллектуалы, а потребности текущего момента. Депутаты шли по пути наименьшего сопротивления для того, чтобы система в целом могла выжить. В этом смысле они продолжили то, что же много лет делал король, только применили для оттягивания финансового краха новые методы, соответствующие новым обстоятельствам.

9 апреля 1790 г. появились первые предложения о превращении ассигнат в бумажные деньги и же спустя неделю они были фактически приняты.


16-17 апреля срок погашения бумаг был отложен на неопределенное время (фактически отменен), и для использования ассигнат в торговом обороте был становлен принудительный курс. Власть как бы говорила народу: не ждите с моей стороны обмена бумаг на полноценные деньги, лучше совершайте обмен на рынке, либо покупайте на ассигнаты нужные вам товары. Поскольку народ не очень понял хитрый маневр властей и не очень поверил в покупательную способность ассигнат, 12 сентября появился еще один декрет, требующий считать их такими же полноценными деньгами, как и золотые монеты. Окончательно все точки над "1" были расставлены 29 сентября, когда власть отменила процентный доход по своим бумагам [207, с. 37-40].

Понятно, что после того, как ассигнаты стали использоваться преимущественно для товарного обращения и лишь в меньшей степени - для выкупа государственных земель, их "неспособность обесцениваться" стала мифом. Объем денежной массы (полноценные монеты плюс ассигнаты) резко вырос по отношению к объему массы товарной, причем после


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ 204


осуществления каждой сделки (например, покупки хлеба у булочника) ассигнаты не изымались из обращения государством, шли в дальнейший оборот (булочнику ведь тоже надо товары покупать), да еще и со все величивающейся по мере нарастания недоверия к ним скоростью.

П. Дюпон де Немур

Неккер теперь был в жасе от того, насколько модифицировались его первоначальные идеи. Как квалифицированный специалист он пытался казывать депутатам на опасности роста количества бумажных денег, но все было бесполезно. Джинн оказался выпущенным из бутылки, и Неккер был вынужден вместе со всей страной пожинать плоды своих хитроумных начинаний [4, с. 361].

Однако имелся во Франции человек, который сразу же выступил против авантюристической финансовой политики. Это был друг и ченик покойного Тюрго, Пьер Дюпон де Немур. Он происходил из старой протестантской семьи и по природе своей не был склонен к разного рода авантюрам. Решать финансовые проблемы государства Дюпон предлагал посредством создания наряду с бюджетом своеобразного внебюджетного фонда, формирующегося за счет церковной десятины, полагая, что расходы на скромное содержание католической церкви будут значительно меньше поступлений от этого налога [256, с. 58]. Когда же депутаты пошли по другому пути, Дюпон встал в оппозицию.

В 1790 г. он выпустил подписанную именем "Друг народа" брошюру, в которой доказывал, что результатом игр с ас-сигнатами станет лишь рост цен, пропорциональный масшта-


205

ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

бам эмиссии [207, с. 68]. Сегодня Дюпона заклеймили бы как монетариста, но тогда никакого монетаризма еще не существовало. ченый просто высказывал трезвое суждение, основанное на опыте, который во Франции же имелся благодаря экспериментам Джона Ло, исследованным еще самим Тюрго. Но, естественно, к мнению Дюпона не прислушались. Французская революция была в плену у финансового наследия, оставленного монархами, и у собственной слабости, неизбежно ведущей к популизму. В итоге то, что казалось кому-то выходом из финансового кризиса, привело страну к более масштабному кризису - макроэкономическому.

Сегодня нам кажется порой, что наступление кризиса нетрудно было предвидеть. Но во Франции того времени существовали разные точки зрения на этот счет. Фактически между сторонниками и противниками бумажно-денежной эмиссии развернулась дискуссия, сильно напоминающая современные споры кейнсианцев с монетаристами.

Идеологическое обоснование наращиванию объема выпуска ассигнат дал один из лучших ораторов первого этапа революции, граф Оноре де Мирабо. Интересно, что его отец был близок к физиократам, сам писал экономические труды и в свое время даже пригласил Дюпона для того, чтобы познакомить сына с основами экономической науки. Однако молодой Мирабо встал на принципиально иные позиции, нежели те, которые разделялись окружением Тюрго. В августе 1790 г. он говорил, что французская экономика может нормально функционировать только тогда, когда в обращении имеется достаточное количество денег, поэтому необходимо величивать выпуск ассигнат. Бумажно-денежная эмиссия не только решит долговые и бюджетные проблемы Франции, но также создаст благоприятные словия для развития бизнеса.

Трудно возразить что-либо против сугубо теоретической правильности данного суждения. Мирабо как блестящий интеллектуал правильно ловил общую связь между созданием при помощи денежной эмиссии дополнительного платежеспособного спроса и развитием экономики. Недаром впоследствии многие ченые-экономисты и практики государственного регулирования основывались в своих заключениях примерно


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИР

206


на тех же выводах, которые сделал граф. Проблема лишь состояла в том, будет ли жизнь действительно развиваться в соответствии с данной теорией. Не возникнет ли под воздействием иных факторов, существование которых не чтено в представленной Мирабо сугубо теоретической схеме, совершенно иной результат, нежели тот, который хотелось бы получить революционным властям? Есть ли у этих властей достаточно власти, чтобы аккуратно и профессионально работать с таким опасным инструментом макроэкономической политики, как денежная эмиссия?

"Иллюзии безграничного кредита доверия в сочетании с веренностью в наличии широкой коалиции революционных сил, готовых поддержать масштабные преобразования, а также существование еще достаточно работоспособного и, как правило, лояльного государственного аппарата - все это создает у новой власти ощущение собственной всесильности,- отмечают И. Стародубровская и В. Мау.- Что бы ни происходило в реальности, меренные на протяжении всего отпущенного им срока не могут избавиться от подобного рода иллюзий" [180, с. 124].

Однако на самом деле (мы это же видели на примере введения максимума), после того как захлопывается окно политических возможностей, власть не только перестает быть всесильной,- напротив, она становится абсолютной пленницей обстоятельств. О том, какие это могут быть обстоятельства, говорили оппоненты Мирабо.

Так, например, Дюпон де Немур на прениях в Законодательном собрании высказал мнение, что ассигнаты будут использованы не столько для развития бизнеса, сколько для спекуляций. Но лучше всех противоположную точку зрения выразил Мари Жан Кондорсе, второй из числа ближайших сподвижников Тюрго, больше известный в истории науки как философ, не как экономист. В сентябре 1790 г. Кондорсе отметил, что для скорения экономического развития нужно время. Бизнес должен адаптироваться к новой ситуации, но этого времени у него нет, поскольку ассигнаты станут быстро обесцениваться и тем самым сформируется ситуация, в которой минусов для бизнеса будет больше, нежели плюсов [256,


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

207


с. 78-79, 83]. Фактически Кондорсе одним из первых в истории экономической мысли сформулировал важнейшее положение о том-, что высокая инфляция не может быть контролируемой и что она будет жить по своим законам, не по тем, которые хотели бы ей предписать власти.

. Кондорсе

Инфляция действительно разразилась, причем рост цен и дезорганизация всей хозяйственной деятельности приобрели невиданные до той поры масштабы. На протяжении всех 90-х гг. Франции пришлось жить в словиях, фактически непригодных для нормальной хозяйственной деятельности.

Если вначале власти пытались хоть как-то контролировать масштабы денежной эмиссии, то под давлением все худшающихся обстоятельств здравый смысл окончательно отказывал революционерам. Сначала закон четко определял размер каждого очередного выпуска ассигнат, и это позволяло если не поддерживать ровень цен на неизменном уровне, то хотя бы контролировать темпы инфляции. Но масштабы эмиссии с каждым разом становились все больше.

29 сентября 1791 г. было принято решение напечатать ассигнат на сумму, не превышающую 1200 млн ливров. же 1 ноября появилось новое решение о выпуске 1400 млн ливров. 17 декабря потребовалось же 1600, 14 апреля 1792 г.- 1650 млн. Не спел наступить май, как напечатали еще 1700 млн, к 31 июля дошли до 2 млрд. Последний раз зафиксировали величину эмиссии 1 февраля 1793 г.- 3100, дальше же печатали деньги по мере надобности, не труждая себя подсчетами [175, с. 10-13].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


208


209


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Нарастание темпов эмиссии было связано, естественно, не только с безответственностью властей, но и, в первую очередь, с объективными обстоятельствами. Революция попала в плен своих же собственных решений, причем каждое из них во многом было предопределено наследием, доставшимся от старого режима, также идеями, с которыми страна из этого режима выходила.

Во-первых, революция осуществила налоговую реформу. Система прямых налогов оказалась изменена таким образом, чтобы распределить бремя содержания государства более равномерно между всеми слоями населения, не только возложить его на крестьянство. В основу ее был положен земельный налог, о необходимости которого так много говорили в предреволюционные годы. Самое же главное изменение состояло в отмене всех косвенных налогов, т.е. налогов, взимаемых при продаже того или иного товара и величивающих их цену (типа наших современных акцизов на алкоголь и табак). В частности, 21 марта 1790 г. была отменена наиболее ненавистная в народе габель (соляной налог).

Однако хитрость налоговой системы состоит в том, что при слабом чете плательщиков и слабом, коррумпированном фискальном аппарате основные поступления в казну могут дать именно косвенные налоги. К сожалению, они являются самыми несправедливыми и одновременно самыми простыми для взыскания. Любая покупка (кроме покупки нелегального товара) является одновременно и платой налога, тогда как при обложении дохода или имущества требуется еще разбираться с тем, сколько именно можно взыскивать с конкретного лица.

Власть при старом режиме в основном опиралась на взимание косвенных налогов. Например, в предреволюционном 1788 г. прямые налоги дали казне 179,3 млн ливров, тогда как косвенные - 243,5 млн [164, с. 18]. Понятно, что при таком соотношении отмена косвенных налогов нанесла непоправимый дар бюджету. Его не мог бы компенсировать никакой рост прямых налогов.

Во-вторых, с прямыми налогами дело обстояло тоже далеко не блестяще. Дезорганизация всей административной


системы монархии, связанная с революционными изменениями, привела к тому, что крестьяне не стремились платить налоги, чиновники не имели сил для того, чтобы их исправно взыскивать, да и просто для того, чтобы сделать правильный расклад фискальных повинностей. "Прибегать во время революции к тем жестким мерам, которыми выколачивали подати при старом строе, когда у крестьянина продавали его последнее имущество за недоимки, теперь же не решались, боясь бунтов; с другой стороны, крестьяне в ожидании более справедливого распределения налогов перестали платить" [105, с. 118].

Кроме того, в налоговой сфере разразилась "война" типа той, которая имела место между союзными и республиканскими властями двести лет спустя в нашей стране. Каждый перетягивал на себя "одеяло" власти и ради спеха готов был подрывать экономику. "До тех пор пока двор сохранял грожающую позицию,- отмечал А. Матьез,- тактика Национального собрания состояла в отказе вводить какой-либо новый налог" [123, с. 125]. Когда же власть двора была полностью ничтожена, во Франции же бушевала настоящая гражданская война, парализовавшая возможность взимать налоги на значительной части территории страны.

В-третьих, инфляция обладает способностью обесценивать даже те налоговые поступления, которые все же рано или поздно оказываются в государственном бюджете. Ведь пока налог рассчитают, пока взыщут, пока собранные суммы переправят в казну, пока распишут по получателям, деньги спеют сильно обесцениться (у экономистов конца XX века этот эффект получил название эффекта Оливера-Танзи - по имени двух ученых, досконально исследовавших его). Причем чем выше темпы инфляции, тем быстрее это обесценение. Поскольку французские власти печатали все больше и больше ассигнат, они все больше и больше сами лишали себя возможности собирать налоги (подробнее об эффекте Оливера-Танзи см., напр.: [172, с. 387-388]).

В-четвертых, высокая инфляция и связанное с ней обесценение ассигнат обусловили не столько увеличение выпуска товаров, сколько подрыв производства и торговли. Разве имеет


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


210


211


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



смысл продавать товары, если вырученные за них деньги быстро обесцениваются? Любой производитель в словиях подобной финансовой нестабильности стремится не к развитию своего бизнеса, к элементарному выживанию. Соответственно если вообще не производятся товары и не образуются доходы, с которых хоть что-то можно взыскивать, то налоговые поступления сокращаются еще больше.

Люди не приобретали работу благодаря инфляции, а, наоборот, теряли ее из-за исчезновения их рабочих мест. Для того чтобы выжить, все дарялись в спекуляции, причем поведение бывших представителей высших сословий мало отличалось от поведения бедноты. Вот характерная зарисовка, взятая, правда, из несколько более позднего времени - эпохи термидорианского переворота, когда инфляция окончательно вышла из берегов. Как отмечал депутат Легарди, парикмахер продавал на лицах селедки, бывший прокурор торговал шелком, слесарь - кошенилью, стекольщик - полотном, почтальон - сахаром. Даже рабочие покидали свои мастерские для того, чтобы спекулировать (цит. по: [48, с. 185-186]). Формально все были вроде при деле, но на практике от занятости такого рода общество никак не выигрывало.

Законодательное собрание не хотело считаться с реалиями дезорганизации хозяйственной жизни. Депутаты обвиняли во всех трудностях, связанных со сбором налогов, контрреволюционеров, но это не слишком помогало [256, с. 103].

Одним словом, финансовая система страны вскоре дошла до такого ровня деградации, что единственным видом производства, имеющим значение для существования государства, стало производство самих денег. Роль налоговых поступлений в сравнении с ролью печатного станка стала совершенно ничтожной. Так, например, налоговые поступления составляли по отношению к расходам государства в 1789 г.- 5,0%, в 1790-м -2,4%, в 1791-м-1,2%, в 1792-м -2,1%, в 1793-м - 0,8%, в 1794-м - 1,3% [44, с. 56]. Из-за этого разрыва образовался бюджетный дефицит, который, естественно, должен был закрываться с помощью печатного станка.

Экспедиция, занимающаяся выпуском ассигнат, работала по 14 часов в день. Рабочие доходили просто до физического


изнеможения и падали от сталости, что ставило государство на грань гибели. Если бы производство во всей стране надолго остановилось - революционные власти этого почти не почувствовали бы. Но если бы хоть на день остановился станок, печатающий деньги,- бюджет страны просто перестал бы выполнять все свои обязательства.

Для того чтобы предотвратить эту трагедию, рабочим экспедиции становили в голодное время специальный паек - фунт хлеба в день, позволяющий им продолжать делать деньги. Однако вскоре возникла и другая проблема: нехватка бумаги. К 1796 г. дело доходило до того, что в Законодательном собрании подбирали остатки от записок, чтобы печатать на них все новые и новые ассигнаты [175, с. 18-19]. Проблема тряпок, сформулированная Т. Карлейлем, действительно встала в полный рост.

Кроме проблем, непосредственно вызванных неограниченным выпуском ассигнат революционным государством, возникли другие, косвенно связанные с эмиссионной деятельностью и усугубившие ситуацию.

Во-первых, в стране появилось невероятное количество фальшивых ассигнат, изготовлявшихся как обыкновенными мошенниками с целью наживы, так и политическими эмигрантами с целью подрыва экономического положения Франции (неудачливый бывший генеральный контролер финансов де Калонн заведовал специальной фабрикой фальшивок при армии эмигрантов). Понятно, что при том качестве бумаги и печати, которое было характерно для конца XV столетия, и при том ровне распространения информации о признаках подлинности купюр, который был присущ стране с малообразованным населением, живущим в почти оторванных друг от друга из-за несовершенства путей сообщения регионах, подделка денег не представляла особой сложности.

Во-вторых, с 1791 г. частные банки стали эмитировать свои кредитные билеты под обеспечение ассигнатами. Это была привлекательная для многих клиентов операция, поскольку на обесценивающиеся государственные бумаги было все труднее что-нибудь приобрести. Однако при этом ассигнаты,


212

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

скапливающиеся у банкиров в качестве залога, в свою очередь, пускались в дело, что еще больше увеличивало объем находящейся в обращении денежной массы.

В-третьих, быстро разоряющееся государство допустило при продаже имущества своеобразный взаимозачет, при котором его невыполненные по отношению к некоему лицу обязательства обменивались непосредственно на земли без использования ассигнат. Соответственно власти лишались возможности изъять из обращения хотя бы некоторую часть находившихся в обороте бумажных денег, которые могли бы вернуться к ним, если бы земли продавались строго на ассигнаты [122, с. 44-45].

Любопытно, что похожий взаимозачет активно практиковало российское правительство в середине 90-х гг., предоставляя предприятиям налоговые освобождения в обмен на аннулирование его различных невыполненных обязательств. Подобная практика стала одним из важнейших факторов, определивших возникновение острого кризиса налоговых поступлений в России.

Наконец, говоря о факторах, скорявших ход инфляции, нельзя не отметить войну, которую Франция повела с иностранными интервентами, стремившимися восстановить неограниченную власть короля. Естественно, мобилизация еще больше подорвала производственные возможности страны и одновременно потребовала дополнительных расходов на содержание огромной армии. Так, например, в декабре 1792 г. доход казны составлял 39 млн, тогда как одни лишь военные расходы - 228 млн [123, с. 316].

С одной стороны, можно сказать, что война была объективным внешним фактором, от действия которого революционная Франция не могла клониться. Европейские монархи хотели ликвидировать источник революционной заразы. Но с другой стороны, есть основания полагать, что влиятельные силы в самой революционной элите были настроены на скорейшее включение французской армии в боевые действия. Многие революционеры, в том числе и, казалось бы, столь прагматичные жирондисты, были захвачены идеей принесения свободы и равенства на армейских штыках соседним народам.


213 ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ


"Надо спешить,- говорилось в адресе, составленном якобинцами 17 января 1792 г.,- насадить свободу во всех соседних с нами странах, надо образовать барьер свободных народов между нами и тиранами; заставим их дрожать на их колеблющихся тронах и вернемся затем к нашим домашним очагам, спокойствие которых не будет больше нарушаться ложными тревогами, которые хуже самой опасности. Тогда в империи воскреснет доверие, кредит будет восстановлен, курс опять придет в равновесие, наши ассигнаты наводнят Европу и заинтересуют таким образом наших соседей в спехе революции, у которой с этого времени не будет опасных врагов" [122, с. 38].

Налицо еще один пример своеобразного развития экономической теории. Если сама Франция не может обеспечить товарной массой огромный объем выпущенных ассигнат, то можно под французские бумажные деньги подвести товарное обеспечение всей Европы. Но теория опять разбилась о рифы реальной жизни. Хотя впоследствии Наполеон успешно содержал армию за счет покоряемых народов, снимая тем самым бремя военных расходов с французского бюджета, в годы высокой инфляции война лишь обострила финансовые проблемы государства,

Робкие попытки трезвых голов заявить о том, что война стране не по карману, сталкивались с весьма своеобразными экономическими взглядами революционеров. Пьер Жозеф Камбон, известный в основном по своей пережившей века фразе "Мир хижинам, война дворцам", изрек еще одну мудрость: "У нас денег больше чем достаточно" (цит. по: [123, с. 183]). И это было неудивительно. Именно Камбон заведовал денежной эмиссией в период ее пика.

Оценить непосредственно масштабы роста цен нам довольно трудно, поскольку никакой систематической статистики в те годы, естественно, не существовало, да к тому же в стране, где связь между регионами была весьма несовершенной, темпы инфляции могли существенно различаться по отдельным департаментам. Имеются лишь отрывочные данные по некоторым товарным группам. Так, скажем, если за двадцать предреволюционных лет цена на яйца в Париже выросла


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


214


215


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮШЯ



на 14%, то за два первых года революции - сразу на 33% [207, с. 70]. Но оценить темпы инфляции по степени обесценения полноценных денег (как, скажем, современную инфляцию оценивают по степени обесценения доллара) мы вполне способны.

Уже в январе 1790г., т.е. сразу же после появления ассигнат на свет, они стоили в металлических деньгах лишь 96% своего номинала. Иначе говоря, рынок выразил к ним свое недоверие еще в тот момент, когда особых оснований для паники не имелось. Впоследствии же, по мере того как появлялись на свет очередные партии свеженапечатанных бумажных денег, курс ассигнат падал со всеувеличивающейся скоростью. В январе 1791 г. они стоили лишь 91% от номинала, в январе 1792-го - 72 %, в январе 1793-го - 51 %, в январе 1794-го -40%, в январе 1795-го- 18%, 2 июля 1795 г.-2,97%, 3 ноября 1795 г.- 0,87% и 22 февраля 1796 г.- 0,29% [175, с.21].

Государство, естественно, старалось предпринимать доступные ему антиинфляционные меры. Брались за проведение разного рода мероприятий, носивших исключительно административный характер, но только не за основной источник финансовой болезни - неудержимую денежную эмиссию.

Пока власти внедряли ассигнаты в систему денежного обращения, они должны были обеспечивать возможность их нормального размена на полноценные деньги. Рынок в лице менял взял на себя эту задачу, но, естественно, обесценивающиеся бумажки никто не был готов принимать у населения по номинальному курсу. Однако народ, которому власть сказала, что ассигнаты - это деньги, не мог согласиться с потерями, происходящими в ходе обмена. В представлении простых людей падающий курс бумажных денег был следствием не столько волюнтаристской политики властей, сколько корысти менял, стремящихся нажиться на бедствиях народа. Тот факт, что ассигнаты объективно не стоят столько, сколько составляет их номинал, и даже столько, сколько они стоили еще вчера, был не столь ж прост для понимания. Для того чтобы рынок денег мог нормально существовать, 17 мая 1791 г. был издан Декрет об охране торговли деньгами.


Однако через два года настроения властей качественным образом изменились. Положение в сфере финансов было столь катастрофическим, давление народа, требующего стабильности ассигнат, столь сильным, что пришлось просто махнуть рукой на нормальное функционирование рынка денег. -


13 января 1793 г. настроенная популистски Парижская коммуна, фактически являющаяся параллельной властью в городе, потребовала становления принудительного приема ассигнат по фиксированному курсу. Государственная власть некоторое время сопротивлялась, но 11 апреля 1793 г. все же появился новый декрет, запрещающий использование в обороте металлических денег и станавливающий принудительный прием всеми продавцами только ассигнат [207, с. 47].

Затем власти попытались меньшить количество бумажных денег, находящихся в обращении. Но поскольку отказаться от бумажно-денежной эмиссии им было невозможно, они использовали для этого не нормальные меры стабилизации, своеобразное государственное мошенничество. 31 июля с рынка были отозваны все ассигнаты с портретом короля (благо монарх был казнен, и его лик больше не отражал государственных реалий). Эти ассигнаты разрешалось теперь использовать лишь для покупки национальных имуществ, для налоговых платежей и предоставления займов государству, но не для приобретения обычных товаров, необходимых каждому [256, с. 143].

24 августа 1793 г. были закрыты все акционерные общества для того, чтобы выпускаемые ими кредитные деньги не конкурировали с ассигнатами. Наконец, для обеспечения выполнения декрета об обязательном приеме ассигнат начали использовать различные репрессивные меры, вплоть до смертной казни [175, с. 49-51].

Трудно сказать, замедлилось ли после принятия столь жестких мер обесценение ассигнат. С одной стороны, приведенные выше данные о соотношении ценности бумажных и металлических денег в 1793 г. вроде бы говорят о некотором (хотя и очень незначительном) сокращении темпов обесценения.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


216


217


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



С другой же стороны, данные о темпах эмиссии показывают, что в период работы Конвента (с последних месяцев 1792 г.) ежемесячные масштабы выпуска денег резко возросли. Так, если при Законодательном собрании печаталось в среднем порядка 66 млн ливров в месяц, то при Конвенте - порядка млн ливров, в последний год работы этого органа власти (1795 г., т.е. же после термидорианского переворота) - даже 940 млн [175, с. 16]. При таком скорении эмиссии ассигнаты просто не могли не обесцениваться все более быстрыми темпами.

Думается, положение дел практически непрерывно худшалось, поскольку активизация военных действий и силение.внутренней контрреволюции требовали беспрерывной работы печатного станка. Темпы эмиссии должны были величиться. Что же касается данных об обесценении, то в период, когда обмен мог быть только нелегальным, они, скорее всего, оказались заметно искажены.

О том, что антиинфляционные меры подобного рода были неэффективны, свидетельствует еще один факт. Государство, разваливая денежную систему, одновременно переходило к использованию методов натурального (безденежного) снабжения. О карточной системе времен максимума же говорилось выше. Но и тогда, когда всеобщее нормирование не действовало, чиновникам и пенсионерам приходилось выдавать продовольственный паек, поскольку никакая индексация не могла гнаться за ростом цен и обеспечить этим категориям граждан нормальное существование [175, с. 35]. По донесениям агентов полиции, сделанным осенью 1795 г. (правда, это было же не при якобинцах, после термидорианского переворота), в словиях высокой инфляции больше всего страдали рантье, имеющие фиксированный доход с капитала, мелкие земельные собственники, сдававшие свои наделы в аренду и не имеющие возможности постоянно пересматривать размер арендной платы, также чиновники, целиком зависящие от государственного жалованья [48, с. 165].

Впрочем, главное во всей этой истории даже не то, что административные антиинфляционные меры были не слишком


эффективны. Борьба с инфляцией при помощи административных мер сродни борьбе с головной болью при помощи изобретенной французской революцией гильотины. Если параллельное использование в обороте ассигнат и металлических денег даже при высочайшей инфляции сохраняло какую-то возможность для существования производства и торговли, то использованием одного лишь бумажно-денежного обращения по экономике был нанесен сокрушительный дар. Ведь до тех пор, пока монеты из благородных металлов можно было легально использовать, хозяйственная деятельность имела некий смысл. Заработанное можно было обратить в полноценные деньги и сохранить. Когда это запретили, хозяйственная жизнь превратилась в выживание. Производить что-то сверх собственной потребности и продавать излишки на рынке не было никакого смысла: инфляция съедала все заработанное.

Закрытие акционерных обществ тоже стало даром по экономике, хотя в словиях царившего в стране катастрофического беспорядка вряд ли столь ж существенным. Ведь создание акционерных обществ имеет объективные основания. Для ведения производственной и коммерческой деятельности в крупных масштабах требуется централизация капитала. Когда речь шла о производстве, необходимом для элементарного выживания, акционерные общества, возможно, были не так ж и важны. Однако нормальное развитие экономики, как показала та же Франция в следующем столетии, обязательно требовало создания крупных компаний.

К 1796 г. в стране накопилось по разным оценкам порядка 30-37 млрд ливров ассигнат [175, с. 13], которые, как мы помним, первоначально предполагалось не накапливать, а изымать из обращения. Денежная система деградировала полностью. Дело доходило до абсолютных нелепостей. Центральная власть печатала лишь купюры сравнительно крупного достоинства, что приводило к возникновению проблем при осуществлении мелких покупок. Потребность в обеспечении рынка разменными деньгами удовлетворяли муниципалитеты и Даже отдельные частные лица, которые также занялись печатанием денег [175, с. 26]. С точки зрения экономики подобная


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


218


219


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



самодеятельность представляет собой полный абсурд, но иначе рынок просто не мог бы существовать.

Пик администрирования, наиболее негативно влияющего на экономику, пришелся на период господства якобинской диктатуры. Незадолго до своего падения якобинцы - будто у них имелись на это какие-то деньги! - спели еще ввести бесплатную систему всеобщего начального образования (19 декабря


1793а г.), также пенсионную систему, бесплатное медицинс-

кое обслуживание на дому и материальную помощь матерям

(1 мая 1794 г.) [423, с. 114]. На этом их игры с экономикой за-

кончились.

Осознание того факта, что дальнейшее силение администрирования на фоне безумной эмиссии погубит страну, стало приходить лишь после термидорианского переворота (июль


1794а г.). С этого момента во Франции началось медленное дви-

жение в сторону восстановления нормальной работы хозяй-

ственной системы, хотя ни политических, ни экономических

возможностей для решительной стабилизации у властей не

было.

С 25 апреля 1795 г. были вновь разрешены сделки, осуществляемые на металлические деньги, значение которых с этого момента начало неуклонно возрастать. Данный шаг был крайне важен для экономики, поскольку давал ей возможность использовать в качестве средства обращения легальный и в то же время стабильный инструмент.

Однако отказавшись от администрирования, но не приобретя твердой власти, термидорианцы вынуждены были еще больше, чем ранее якобинцы, налечь на выпуск ассигнат. Пик инфляции пришелся как раз на период их политического господства1. Вместе с ускорением роста цен в Париж пришел


1 Обесценение ассигнат во второй половине 1795 г. происходило даже быстрее, чем шла денежная эмиссия. С одной стороны, это, очевидно, было связано с легализацией металлических денег. Получив возможность не нарушая закона вкладывать свои сбережения в нечто более ценное, нежели ассигнаты, граждане стали быстрее избавляться от бумажек, что, естественно, сказалось на их курсе. С другой же


страшный голод, усилению которого теперь не противодействовала даже карточная система. Таким образом, восстановление некоторых основ нормальной работы экономики сопровождалось социальной катастрофой.

Власти попытались взяться и за решение проблемы ассигнат, однако сил для' того, чтобы предпринять действительно серьезные меры, у них не нашлось, Для решения проблем расстроенного денежного обращения требовались жесткие, непопулярные шаги, которые могла обеспечить только власть, пользующаяся по-настоящему значительным авторитетом во всех слоях общества. Но режима, обладающего реальной силой, в тот момент в стране еще не было, и в результате кончина денежной системы французской революции сопровождалась длительной и мучительной агонией.

Директория, сменившая в ноябре 1795 г. Конвент, сразу активно взялась за дело, хотя и пошла в общем-то по тому же пути, который же был испробован. Для того чтобы изъять из обращения ассигнаты, прибегли к принудительному займу у богатых граждан. Вырученные таким образом средства должны были пойти на обеспечение банкнот, выпускаемых эмиссионным банком, специально созданным для этой цели на паях группой крупных частных банкиров.

Однако затея с займом потерпела полный крах. Местные власти встретили его в штыки, и в результате только через год далось собрать примерно половину требуемой суммы (причем в полноценной монете получили не более тридцатой части общего объема необходимых денег). Не лучше обстояло дело и с банком. Против его создания была развернута кампания в

стороны, к этому времени должна была произойти адаптация населения к словиям высокой инфляции. Выработался стандарт поведения, который в первые годы существования ассигнат был характерен только для наиболее мных и ловких. Люди поняли, что бумажные деньги надо всегда, в любой ситуации, побыстрее сбывать с рук. Таким образом, скорость обращения денег величилась, потому темпы обесценения стали превышать темпы бумажно-денежной эмиссии.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


220


221


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



прессе, поскольку считалось (и, пожалуй, справедливо), что государственные средства будут в условиях царившей в стране бешеной коррупции просто использованы в частных целях [518, с. 97].

Тем не менее, уверенность в спехе была столь высока, что же 23 декабря 1795 г. появился закон об ничтожении оборудования, используемого для печатания ассигнат, и 19 февраля 1796 г. это оборудование действительно было торжественно ничтожено на Вандомской площади в самом центре Парижа.

Впрочем, эта церемония ничего еще не означала. Как неоднократно показывали впоследствии многие экономические реформы (в том числе и российская), декларация властей о проведении неких решительных шагов отнюдь не является свидетельством того, что эти шаги действительно будут осуществлены. И в 1796 г. дело обстояло точно так же. Франция не смогла положить предел инфляции.

Все финансовые проблемы, стоявшие перед страной в 1789 г. и вызвавшие бурную денежную эмиссию, семь лет спустя оставались нерешенными (с поправкой на то, что хозяйственная и административная системы теперь находилась в гораздо худшем состоянии). Государство должно было осуществлять значительные выплаты, денег для этого в казне не было. В бюджете пятого года Республики (сентябрь 1796 - сентябрь 1797 г.) доходы составляли не больше трети расходов, причем рассчитывать на добровольно предоставляемые займы было невозможно, принудительные займы после падения якобинцев у властей хватало ма не осуществлять. Финансовое положение Республики было хуже, чем финансовое положение предшествовавшей ей монархии.

Для кардинального исправления ситуации надо было резко сократить расходы и организовать нормальную работу фискальной системы, с тем, чтобы наладить поступление налогов. Однако для сокращения расходов требовалась сильная власть, способная пожертвовать интересами отдельных влиятельных групп населения, имеющих основания получать государственные выплаты. Но для коррумпированного режима термидорианского типа (включая режим Директории) особое


значение приобретает чет интересов различных групп элиты, не широкой народной массы (подробнее см.: [180, с. 148-151]), поэтому обидеть кого-то из тех, кто кормится за счет бюджета, власть не может. Приходится платить, налегая на печатный станок.

Для построения фискальной системы требовались и сильная власть, и время, однако ни того, ни другого в наличии не имелось. Кроме того, шла война, которая сильно обостряла все финансовые проблемы. В итоге расставание с ассигнатами приняло характер фарса.

Уже 18 марта (через месяц после церемонии на Вандомской площади) появился закон о выпуске новых бумажных денег - так называемых территориальных мандатов. Обмен ассигнаций на территориальные мандаты, возможно, имел бы какой-то смысл, если бы денежная реформа носила конфискационный характер (на хозяйственную систему конфискация, очевидно, всерьез не повлияла бы, поскольку параллельно, как мы знаем, же обращались полноценные металлические деньги). Однако обмен был произведен в полной мере по фиксированному курсу.

В какой-то степени Директория рассчитывала еще и на то, что вводимая одновременно с территориальными мандатами система скоренной продажи земель из государственного фонда (без торгов по заранее фиксированной цене) позволит дать надлежащее обеспечение новым бумажным деньгам. Однако этого не произошло. Революция фактически второй раз наступила на одни и те же грабли. На покупках земель делались гигантские состояния. Например, человек, купивший лес на корню и продавший затем бревна, получал прибыль более 800% на вложенный капитал [518, с. 99], что, кстати, хорошо показывает, какого рода бизнесом выгодно было заниматься в словиях инфляции и насколько прав был в свое время Дюпон де Немур. Налаживанию же финансовой системы распродажа нисколько не помогла.

В период правления Директории масштабы денежной эмиссии лишь скорились. В месяц печаталось денег на сумму До 3,2 млрд ливров, что существенно превосходило даже масштабы эмиссии эпохи Конвента [175, с. 16]. Новая власть


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ



223


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



была настроена более прагматично, нежели якобинская, но по эффективности действий явно ее не превосходила. Как справедливо отмечал А. Смирнов, "подводя итог всему вышеизложенному, можно сравнить территориальные мандаты с сильной дозой возбуждающего средства, которое впрыснуто в орган мирающего и теряющего последние силы бумажно-денежного обращения, чтобы хоть на некоторое время задержать его гибель и продлить хотя бы на несколько недель его драгоценную для республики жизнь" [175, с. 83-84].

Директория пыталась хоть как-то ограничивать эмиссию мандатов, но ситуация развивалась в полном соответствии с выражением "гонишь его в дверь, он - в окно". Денег не хватало, ограничить свои обязательства было трудно. В итоге появлялись такие курьезные квазиденьги, как временные свидетельства территориальных мандатов (документ, который впоследствии можно будет обменять на настоящий мандат) и приказы на будущие поступления средств, вырученных от размещения принудительного займа в Бельгии, которую еще надо было завоевать.

Территориальные мандаты продержались меньше года. В какой-то момент право эмиссии этих "денег" просто было продано частной компании за единовременно выплаченную крупную сумму. После разразившегося в связи с этим страшного скандала бумажные деньги во Франции просто практически прекратили свое существование [518, с. 98]. Это было официально признано 4 февраля 1797 г., когда Директория аннулировала все бумажные деньги, находившиеся на тот момент в обращении. И снова возникли две старые проблемы: как быть с государственным долгом и как быть с текущими платежами государства?

С текущими платежами во Франции произошло точно то же самое, что двести лет спустя произошло и в России - после того как в 1995 г. по инициативе Чубайса был принят закон, запрещающий финансировать дефицит бюджета за счет прямых займов у Центрального банка (т.е. за счет денежной эмиссии). Денег стало не хватать, и по всей стране распространилось такое явление, как задержка платежей.


Жалованье государственным служащим и рабочим задерживалось месяцами. Поскольку далеко не во всех случаях такие длительные задержки были возможны, появилась потребность разделить получателей на бюджетников первого и второго сорта.

Министр финансов получил право определять, с кем государство должно рассчитаться в первую очередь, кто может подождать до тех пор, пока не подойдут очередные поступления. Нетрудно догадаться, что столь значительная власть, сосредоточенная в руках министра финансов, должна была приводить к страшной коррупции. За право получить свои деньги пораньше люди обычно готовы платить огромные взятки. Видимо, поэтому право определять первоочередность платежей через некоторое время было передано в руки самой Директории, руководство которой, впрочем, было не менее коррумпированным, чем отдельные чиновники государственного аппарата.

Исправно работать такой механизм не мог по определению. Во-первых, государственное хозяйство слишком сложно для того, чтобы функционировать в режиме ручного правления из единого центра. Во-вторых, сосредоточение финансовой власти в руках Директории, естественно, не могло быть страховкой от коррупции. В итоге часто получатели бюджетных средств просто брали на руки приказ об осуществлении выплаты, выписанный на какую-то конкретную кассу сборщика государственных доходов (находящуюся порой в отдаленной части страны), и стремились как можно быстрее самостоятельно добыть там денег. "Можно было наблюдать,- отмечал А. Смирнов,- как курьеры заполняют дороги и стараются обогнать друг друга, чтобы прибыть первыми и опустошить кассы, на которые у них имелись приказы" [175, с. 116].

Подобный механизм был немногим лучше инфляционного, поскольку стимулировал людей заниматься не полезным для экономики и государства делом, добычей денег, которые вроде бы были положены им по закону. Однако основную свою задачу отказ от ассигнат и мандатов выполнил. Цены стали стабильными, благодаря хорошему рожаю наметилась даже


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


224


225


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



некоторая дефляция. Хлеб и мясо продавались на четверть, порой и на треть дешевле, чем в 1790 г. [72, с. 106], что, впрочем, тоже было не слишком хорошо, поскольку послужило толчком к хозяйственной депрессии.

С государственным долгом, как и с неплатежами, во Франции тоже произошла история, очень похожая на ту, что через двести лет приключилась в России.

В течение полугода после отмены бумажных денег Франция пыталась как-то выкручиваться из создавшегося положения с помощью очередной формы все тех же бумажных денег. Теперь они стали называться бонами. С одной стороны, появились реквизиционные боны, которыми в отсутствие денег воинские части рассчитывались с населением за изымаемые у него товары. С другой стороны, появились боны для расчетов по государственному займу. И те и другие боны принимались в плату налогов (опять хорошо знакомый нам взаимозачет)1, боны для расчетов по займу - еще и в уплату за государственные земли. Естественно, боны стали не более надежными деньгами, чем ассигнаты или мандаты. же за 1797 г. они обесценились на 60-90% [175, с. 119].

Наконец, 30 сентября 1797 г. было совершено страшное действо, на которое революция никак не могла решиться целых восемь лет. По двум третям государственных обязательств был объявлен дефолт. Длительная финансовая трагикомедия, резко затормозившая нормальный ход экономического развития страны, вступила в этот момент в свою завершающую стадию.

Отказ государства от выполнения своих обязательств был, впрочем, половинчатым. По одной трети государственных бумаг кредиторы получали очередные боны, которые можно было использовать для покупки земли. А по тем двум третям, по которым государство в полной мере свои обяза-


В 1798/99 финансовом году 67% бюджетных средств поступало в виде возврата ранее выданных государством документов по оплате поставок [250, с. 157]. Естественно, это состояние дел лишь силивало проблемы, испытываемые бюджетом.


тельства выполнять не хотело, выдавались еще одни боны. Их можно было использовать для уплаты за выкупаемые государственные имущества лишь с существенными ограничениями. При выкупе требовалось доплачивать значительную часть полноценными металлическими деньгами, что делало его для многих совершенно нереальным. Соответственно ценность новых бон для малообеспеченных государственных кредиторов резко падала. Они тоже обесценились в конечном счете примерно на 80% [175, с. 123].

Таким образом, можно сказать, что революция так и не смогла рассчитаться по государственному долгу. Значительная его часть постепенно обесценивалась в виде различных последовательно сменявших друг друга государственных бумаг. В 1801 г., же при Наполеоне, боны были окончательно изъяты из обращения.

Дефолт и неплатежи 1797 г. являлись составным элементом первой за годы революции серьезной попытки осуществить финансовую стабилизацию, предпринятой министром финансов Жаком Рамелем де Ногаре. Он сэкономил на процентах по государственным обязательствам и на текущих платежах, кроме того - на содержании армии, поскольку в этот момент в стране наступил непродолжительный мирный период. В итоге Рамель действительно сумел сократить расходы с 1 млрд франков до 616 млн и добился сбалансированности бюджета.

Однако долгое время на одной лишь жесткой экономии продержаться было невозможно: требовалось совершенствовать налоговую систему. Рамель ввел несколько новых прямых налогов и попытался реанимировать систему косвенных платежей. Кроме того, налогообложение было выведено из-под контроля местных властей и передано специальным государственным чиновникам, как в общем-то было и до революции.

Эти действия Рамеля легли в основу той финансовой системы, которую впоследствии создал Наполеон. В самом подходе к решению проблем между Рамелем и Наполеоном существенных различий не было. Однако различие было в их реальных возможностях. До момента появления в стране твердой власти




ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


226


227


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



реформа была обречена на провал. Налоги платились плохо, начавшаяся вскоре очередная война нанесла дар и по расходным статьям. В 1799 г. Рамель был отправлен в отставку [518,с.183-184].

Подводя итог анализу финансовых проблем революции, следует заметить, что (как всегда бывает в подобных случаях) инфляция и связанное с ней обесценение воздействовали на благосостояние населения очень неравномерно. Одни граждане практически полностью потеряли свой доход, будучи вынужденными переуступать права на получение выплат по государственному долгу за крайне незначительные суммы, исходя из текущего курса бумажных денег. Другие же, напротив, существенным образом обогатились в ходе приобретения государственных имуществ.

Дело в том, что продажа государственных имуществ осуществлялась в рассрочку на 12 лет (с ноября 1790 г.- на 4,5 года). В первые две недели достаточно было заплатить лишь 12% (позднее - 20%) их стоимости [164, с. 124]. С одной стороны, такой шаг представлялся вполне естественным, поскольку платежеспособность покупателей была не слишком высока и требование выплачивать всю стоимость земель разом могло бы в корне подорвать сам процесс приватизации. С другой же стороны, любая продажа в рассрочку требует стабильности цен, так как в противном случае покупатель со временем начинает расплачиваться обесценившимися деньгами.

Поскольку в революционной Франции инфляция достигла высочайшего ровня, расчет за земли осуществлялся ассигна-тами, потерявшими свою первоначальную номинальную стоимость (сокращение сроков платежа сути проблемы не изменило). Иначе говоря, граждане, которые сумели выкупить государственные имущества, фактически положили себе в карман значительные суммы денег.

Более того, когда в апреле 1796 г. была введена продажа национальных имуществ на территориальные мандаты по фиксированной цене и без торгов, деньги принимались в плату по их номинальной стоимости. Возможно, Директория надеялась, что территориальные мандаты, в отличие от ассиг-


натов, не обесценятся (хотя наверняка в качестве одного из мотивов прощения процедуры продаж присутствовала и коррупция). Однако нам известно, что они обесценились очень быстро. В результате покупатели получили возможность приобрести имущества на десятки и сотни миллионов франков, заплатив за них по фиксированной цене почти ничего не стоящими бумажками. Спустя три месяца после начала продаж имущества на территориальные мандаты государство внесло в словия приватизации поправку, начав принимать бумажные деньги по текущему курсу. Но за это время уже были нажиты немалые состояния [164, с. 471].

Таким образом, по имеющимся оценкам примерно 90% национальных имуществ, т.е. около 17% национального богатства Франции, досталось новым владельцам практически даром [99, с. 106]. Инфляция, которая стала следствием стремления революционных властей расплатиться со всеми, кому государство было что-то должно, и обеспечить тем самым справедливость, привела в итоге к тому, что колоссальные ресурсы страны были распределены самым несправедливым образом. Национальное имущество не только отошло по большей части к богатым гражданам, но еще и отошло к ним за бесценок.

Оценивая инфляцию как бесспорно негативное явление, характерное для революционной Франции, мы должны все же помнить, что ее возникновение было следствием не ошибки, скорее давления объективных обстоятельств, следствием выбора (правда, не в полной мере осознанного) определенной стратегии. Выбора, осуществленного в словиях оставшейся от старого режима разваленной финансовой системы, отсутствия дееспособной революционной власти, также господствовавшего в обществе дирижистского и эгалитаристского менталитета. Выбора, который приходилось осуществлять между инфляцией и дефолтом, между изъятием денег у тех, кто страдает от роста цен, и изъятием денег у тех, кто ранее финансировал монархию.

Если бы развитие страны сразу пошло по пути дефолта, то, возможно, дестабилизация экономики была бы не столь существенной, потери широких слоев населения минимальными.


ДМИТРИЙ ТРАВИН. ОТАР МАРГАНИЯ


228


229


ФРНиИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Но те силы, которые были в этом заинтересованы, не могли ни осознать свои интересы, ни тем более провести их в жизнь. Выбор осуществила элита, пришедшая к власти в результате падения монархии и непосредственно заинтересованная в том, чтобы государство платило по своим счетам.

Возможно, подобный выбор имел и позитивное значение, поскольку благодаря ему в определенной степени было поддержано очень шаткое право собственности, постоянно нарушавшееся из-за применения мер революционной законности. Правда, в конечном счете обязательства старого режима так и не были в полной мере исполнены.

Таким образом, вряд ли возможно однозначно оценить действия политиков времен французской революции в данном вопросе. Но, думается, с веренностью можно сказать, что при любом развитии событий в политической сфере легкого пути для осуществления экономических преобразований у Франции не было.

МЫ ХОТИМ ТАКОГО РЕЖИМА, ПРИ КОТОРОМ ЕДЯТ

Несмотря на все усилия, предпринимавшиеся Директорией для стабилизации финансового положения республики, результаты ее деятельности были крайне ограничены. Даже возникшее наконец правильное понимание того направления, в котором должны осуществляться экономические реформы, при отсутствии сильной власти не могло принести богатых плодов.

С одной стороны, после развала, вызванного бюрократизацией и инфляцией времен революционного напора, некоторая хозяйственная жизнь в стране все же теплилась. С другой - законодательство, наследованное частью от старого режима, частью от революционных лет, было полно противоречий и неразберихи. К тому же финансы оставались в весьма плачевном состоянии.


В 1799 г. усиление левых настроений привело даже к введению нового принудительного займа, который так распугал французские деловые круги, что поступления в бюджет после применения данной "стабилизационной" меры только сократились. Очередной министр финансов Директории Роберт Линде отмечал, что "деньги ему доводилось видеть только во сне" [23, с. 201-205].

Хотя самые страшные эксцессы революции остались позади, "мы повсюду находим,- писал А. Вандаль,- то же неистовство партий, падок авторитета власти, язву продажности, возмутительный произвол, подрыв кредита и деловые крахи, отсутствие личной безопасности, необеспеченность иму-ществ" [23, с. 11].

Возможно, самым главным минусом Директории было то, что она стала символом практически неприкрытой циничной коррупции. И это никого не дивляло, поскольку взяточничество было не страстью отдельных администраторов, элементом системы, без которого существование полуразрушенного разорившегося государства вообще было бы невозможно. Народ знал, что "каждый чиновник, не получая в срок жалованья, считает себя вправе живиться, чем только может" [23, с. 35]. "Казнокрадов было так много,- иронично замечал Е. Тарле - что у историка иногда является искушение выделить их в особую "прослойку" буржуазии" [186, с. 97].

Один из высокопоставленных администраторов времен Директории отмечал, что правительство на всех осуществлявшихся для государственных нужд поставках переплачивало около 50% от реальной стоимости товара, поскольку поставщики вписывали в финансовые документы фиктивные расходы, чиновники, обязанные контролировать затраты, становились сами соучастниками махинаций. В результате государство еще и оставалось в долгу за то, чего реально не получало [23, с. 81].

Злоупотребления начинались на самом "верху". Один из наиболее видных членов Директории, виконт Поль де Баррас, мог позволить себе приобретать дома и даже замки. Скорее всего, средства в его карман шли от занимавшихся военными


230

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

поставками компаний, которые давали огромные взятки [199, с. 47].

Коррупция порождала в народе антибуржуазные настроения, что выливалось в открытую ненависть по отношению ко всем богатым гражданам в целом. Имущие классы, видя это и опасаясь, что якобинцы могут вновь вернуться к власти, еще более беззастенчиво грабили государство, старясь спеть нажиться, пока для этого есть какая-то возможность. Их действия, в свою очередь, силивали общественное неприятие режима. Формировался порочный круг, из которого не было выхода путем совершенствования сложившейся в период революции системы власти.

Впрочем, опасения по поводу возвращения времен революционного энтузиазма вряд ли были обоснованны. За прошедшее со дня взятия Бастилии время общественные настроения принципиальным образом изменились. Люди стали от революции и не слишком верили в красивые лозунги. Меньше было пламенных споров и напряженных дискуссий, больше - проявлений жадности, страсти к развлечениям. Эгалитарные становки сменились желанием разбогатеть, что не мешало при этом многочисленным неудачникам ненавидеть тех, кто спел поживиться за время нестабильности. Но это же была ненависть всего лишь к отдельным богачам, не к буржуазной системе в целом. Те ценности, за признание которых ратовал в свое время еще Тюрго, постепенно начинали приживаться. Правда, внешняя оболочка, которой был покрыт новоявленный либерализм, была крайне непривлекательной.

Смена общественных настроений, происшедшая во Франции во времена Директории, лучше всего видна по тем изменениям, которые произошли в одном из самых красивых парижских дворцов - Пале-Рояле.

Построенный кардиналом де Ришелье и ставший тем самым как бы символом французского абсолютизма, Пале-Рояль после смерти кардинала отошел к короне. Затем Людовик XIV подарил его своему брату Филиппу Орлеанскому. И эта младшая, фрондирующая ветвь Бурбонов внесла свежие веяния в жизнь дворца. Там стало появляться все больше свободомыслия, все больше прямой оппозиционности.


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

231


1802г. Наполеон _ эпоха реформ

Во времена революции Пале-Рояль стала центром шумных народных сборищ и политических брожений. Наконец во времена термидора и Директории он превратился в нечто прямо противоположное - "в притон ажиотажа (т.е. финансовых спекуляций. - Авт.) и разврата, золотой молодежи и роялистов" [48, с. 181]. "Я совершил прогулку поа Саду равенств (т.е. по территории Пале-Рояля. - Авт.), - писал один современник

этих событий. - Там я наблюдал все мерзости, которыми там оскверняются, и я видел только всеобщую спекуляцию всеми видами предметов: спекуляцию стенными и карманными часами, спекуляцию бриллиантами, спекуляцию экю, спекуляцию луидорами, спекуляцию материями, спекуляцию мукой и хлебом, спекуляцию красотой, спекуляцию общественным мнением..." (цит. по: [48, с. 182]).

Но, несмотря на всеобщую спекуляцию, точнее, в известной мере благодаря ей, экономика развивалась медленно и ровень жизни народных масс по-прежнему был низок. "Мы хотим такого режима, при котором едят", - все чаще говорили в народе [186, с. 72]. Решить накопившиеся проблемы было суждено генералу Наполеону Бонапарту, впервые за долгие годы существовавшего в стране беспорядка установившему твердую, авторитарную власть.

Наполеон возглавил страну в результате переворота, осуществленного 18 брюмера (9 ноября 1799 г.). Этот артиллерийский офицер, быстро ставший генералом, победителем ряда сражений и народным кумиром, достиг к моменту прихода во власть своего 30-летия. При этом он склонен был с самого начала обратить серьезное внимание на такую скучную для


ДМИТРИЙ ТРАВИН. ОТАР МАРГАНИЯ


232


233


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



молодого человека материю, как экономика,- то ли благодаря своему природному здравому смыслу, то ли благодаря принадлежности к молодому поколению, насмотревшемуся на все нелепости хозяйствования времен революции и с самого начала отвергшему их.

За десятилетие неурядиц страна объективно созрела для принятия такого режима, который был не сильно идеологизирован и в то же время эффективен с административной точки зрения. Впервые сформулированная М. Вебером и ныне весьма распространенная в экономической и социологической литературе точка зрения, согласно которой для легитимизации перехода от традиционного общества к современному (т.е. для модернизации) нужна харизматическая власть, получает яркое подтверждение при изучении наполеоновской Франции.

тмосферу, в которой произошел переворот, лучше всего передал Е. Тарле: "В имущих классах подавляющее большинство считало Директорию со своей точки зрения бесполезной и недееспособной, многие - определенно вредной; для неимущей массы как в городе, так и в деревне, Директория была представительницей режима богатых воров и спекулянтов, режима роскоши и довольства для казнокрадов и режима безысходного голода и гнетения для рабочих, батраков, для бедняка-потребителя; наконец, с точки зрения солдатского состава армии Директория была кучкой подозрительных людей, которые оставляют армию без сапог и без хлеба и которые в несколько месяцев отдали неприятелю то, что десятком победоносных битв завоевывал в свое время Бонапарт. Почва для диктатуры была готова" [186, с. 73- 74]. Когда же государственный переворот наконец произошел, то "с Наполеоном никто не спорил о размерах власти, которую он захватил; от него ждали одного - спокоения, порядка, возможности перевести дух после пережитого" [183, с. 132].

Сам Наполеон прекрасно осознавал, что происходит в стране и какова его реальная функция в этой сложной политической и экономической ситуации: "Слабость высшей власти - самое жасное бедствие для народа... Когда в деятель-


ности властных структур то и дело проявляются достойные сожаления слабости и непостоянство, когда власть, ступая давлению то одной, то другой из противостоящих друг другу партий, принимая решения-однодневки, действует без намеченного плана, колеблется, она тем самым демонстрирует меру своей несостоятельности, и граждане вынуждены констатировать, что государством не правляют; когда, наконец, правительство, доказавшее свое ничтожество в делах внутренних, добавляет к этому самую тяжелую ошибку, какую оно только может совершить в глазах гордого народа, именно допускает, чтобы его низили (другие державы), тогда в обществе распространяется смутная тревога, им овладевает потребность в самосохранении, и, обращая взор на самого себя, оно, видимо, ищет человека, который бы мог принести спасение" (цит. по: [27, с. 21, 26]).

Под спасителем генерал Бонапарт, естественно, подразумевал себя. Таким образом, Наполеон четко представлял то место, которое ему следовало занять в жизни страны. Только он один имел возможность образовать сильное правительство, и генерал действительно намеревался сделать это. По сути дела, не было никакой зурпации власти. "Я взял себе меньше власти, чем мне предлагали",- отмечал сам император [27, с. 28].

Несмотря на такое упоение Наполеоном, никто в момент переворота не знал, как он будет правлять Францией. Все лишь гадали, революционер ли он, роялист ли, может, кто-то еще... Как тонко заметил А. Вандаль: "Каждый сочинял о нем свой собственный роман. Эта общая неуверенность относительно его намерений шла ему на пользу, позволяя возлагать на него самые противоположные надежды" [23, с. 461]. Точно так же в нашей стране в конце XX века люди самых разных взглядов возлагали свои надежды сначала на Бориса Ельцина, затем на Владимира Путина, создавая тем самым почву для тверждения авторитарного режима.

Рынок государственных бумаг сразу же позитивно отреагировал на 18 брюмера, что было лучшим свидетельством доверия, которое буржуазия испытывала по отношению к новой власти. Об этом прекрасно свидетельствует следующий


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


234


235


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



диалог, состоявшийся как-то между Наполеоном и князем Ш.М. Талейраном (тем самым бывшим епископом, по предложению которого на заре революционного движения национализировали церковные земли). "Господин Талейран, что вы сделали, чтобы так разбогатеть?" - неблагосклонно спросил Наполеон.- "Государь, средство было очень простое: я купил бумаги государственной ренты накануне 18 брюмера и продал их на другой день",- ответил тонкий льстец" [185, с. 85]. И действительно, с 17 брюмера по 24-е государственная рента выросла почти в два раза [60, с. 7].

Впрочем, полностью восстановиться, как бы по мановению волшебной палочки, после столь длительной финансовой разрухи было невозможно. Доверие инвесторов к французской экономике все равно было меньше, чем доверие к экономике английской. Даже после Амьенского мира (1802 г.) пятипроцентные французские бумаги котировались на рынке по курсу от 48 до 53 франков, тогда как трехпроцентные английские консоли - от 66 до 79 франков [424, с. 132]. От новой власти требовались реформы.

В нашем представлении Наполеон - это прежде всего полководец. Однако его роль реформатора и государственного мужа, скорее всего, более важна, нежели роль завоевателя. Созданная военным гением Наполеона империя рухнула задолго до его смерти, но заложенный им фундамент французской экономики прочно стоит и по сей день.

Если Тюрго может считаться первым либеральным интеллектуалом-реформатором в мировой истории (пусть не слишком дачливым), то Наполеон - первым авторитарным государственным деятелем, действительно сумевшим качественным образом преобразить страну. После него подобными же авторитарными методами в разной мере и с разной степенью успеха пользовались Наполеон, Миклош Хорти, Юзеф Пилсудский, Франсиско Франко, Антонио Салазар, Кемаль Ататюрк, Августе Пиночет, Карлос Менем, Дэн Сяопин, Ро Дэу, Борис Ельцин и многие другие известные (а также не слишком известные) политики двух минувших веков.

Первый консул - а впоследствии император - был весьма своеобразным человеком и администратором, отразившим


все прозрения и заблуждения своего времени. Скорее всего, война вообще не была для него, как для многих других завоевателей, самоцелью. "Моя истинная слава,- говорил Наполеон,- не в том, что я выиграл сорок сражений: Ватерлоо изгладит воспоминания о всех этих победах. Но что не может быть забыто, что будет жить вечно,- это мое гражданское ложение" [60, с. 218-219]. Да и в частных беседах он проводил перед своими собеседниками мысль о необходимости иметь "просвещенную и предусмотрительную администрацию, дабы сделать прибыльными сельское хозяйство, промышленность, торговлю и искусства, используя те денежные средства, которые разом и без пользы поглощает война..." [15, с. 59].

По словам Бурьена, секретаря Наполеона, тот сразу же после прихода к власти больше всего времени делял планированию путей и средств для возрождения денежного обращения в стране [518, с. 221]. Однако его влечение хозяйственными вопросами было даже чрезмерным и наносило немалый щерб именно тем, кого Наполеон брал под свое покровительство.

Как отмечает Е. Тарле, "его... твердое беждение в отсутствии таких основ жизни, таких элементов, которые нельзя было бы не только поколебать, но даже радикально изменить силием воли правящего монарха... ярко проявилось в торгово-промышленном законодательстве, и в особенности в мероприятиях текущей политики" [183, с. 101-102]. Наполеон был антилибералом в самом глубоком смысле этого слова. Он не только закрывал газеты и подавлял оппозицию, но даже вообще не признавал того, что жизнь (хозяйственная, в частности) может устраиваться сама собой, т.е. благодаря действию правляющих ею естественных законов. Этим он, кстати, очень хорошо вписывался в стоявшуюся во Франции дири-жистскую традицию. Хотя по происхождению Наполеон был корсиканцем, его взгляды на жизнь были очень французскими. Возможно, народ это чувствовал и любил его не только за блеск военных побед и спехи в экономике, но также за некое духовное родство.

Поначалу среди высших наполеоновских администраторов были распространены идеи если не либеральные, то, во


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


236


237 РАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



всяком случае, идеи относительно меренного протекционизма. В частности, на подобных позициях стоял Жан-Антуан Шапталь - министр внутренних дел и президент "Общества поощрения национальной промышленности". Лицензирование внешней торговли, которое в конечном счете было введено в 1810-1811 гг., он считал полным абсурдом.

Сам Наполеон не отвергал с ходу возможность восстановления договора о свободной торговле с Англией, заключенного еще монархией в 1786 г. Для регулирования вопроса в Лондон даже посылались специальные агенты. Однако с самого начала предполагалось, что Франция сможет в течение некоторого периода времени сохранять защитные меры, дабы ее экономика не страдала от конкуренции [424, с. 167-169]. Естественно, на подобных словиях договориться было невозможно, а потому постепенно Франция начала сдвигаться ко все более жесткой системе регулирования.

"Гений и удача Наполеона,- отметил Р. Камерон,- состояли в его способности синтезировать высоко рационалистические достижения революции с глубоко коренившимися обычаями и традициями, существовавшими на протяжении тысяч лет французской истории" [297, с. 28]. Трудно сказать насчет "тысяч лет", но то, что традиции администрирования были глубоко коренившимися, соответствует действительности. Наполеон брал в свой экономический арсенал все то, что могло сработать в данных конкретных словиях, и поддерживалось французским менталитетом. Даже если экономически применение того или иного метода было не слишком рационально, Наполеон использовал его в той степени, в какой тот отвечал запросам эпохи.

Идеи, идущие во французской экономической политике от Тюрго и Дюпона де Немура, были отвергнуты Наполеоном полностью, хотя на практике он смог "разгрести" многие оставшиеся от революционеров "завалы", действуя именно по тому сценарию, который предлагался либералами. При этом сами по себе либералы во Франции всегда оставались на обочине политического процесса.

Император был прагматиком, сумевшим продвинуться вперед настолько, насколько позволял его врожденный здра-


вый смысл, так ярко проявившийся в военной стратегии. Тот здравый смысл, который, кстати, был характерен для большей части состоятельных и образованных французов, представленных, например, в годы революции жирондистами. Однако выше той планки, которая была становлена ему эпохой, Наполеон подняться так и не сумел - да, скорее всего, и не захотел.

Он лично вручил орден Почетного легиона изобретателю сахара из свеклы Делессерту, возвел в баронское достоинство Парментье, внедрившего во Франции разведение картофеля [27, с. 67]. Но порой действия Наполеона в поддержку отечественной экономики были скорее курьезны, нежели масштабны. Вот как, например, он решал проблему застоя в производстве дорогих тканей, связанную с переменой моды и стремлением аристократок одеваться в античном стиле.

Однажды на приеме в Люксембургском дворце Наполеон заставлял лакея силенно топить камин, подкладывая в него неограниченные порции гля. В ответ на прямо высказанные опасения гостей, что так можно строить пожар, первый консул заметил, что присутствующие в зале дамы, включая Жозефину, совершенно голые. На следующий день патриотки бросились в магазины скупать платья, юбки, шали и прочие предметы одежды, производимые отечественной промышленностью [23, с. 433-434].

Однако подобными милыми сценками дело не ограничивалось. "Его крутые действия, внезапные решения, неожиданные перемены в мероприятиях,- писал Е. Тарле,- все это наносило не только торговле, которую он разорял (и знал, что разоряет), но даже и промышленности непосредственно самый реальный щерб. Не было чувства обеспеченности, капиталы порно прятались, изменения в тарифной системе, часто непредвиденные даже для министров, обескураживали заграничных контрагентов французских мануфактур и торговых домов" [183, с. 102].

Вот лишь некоторые примеры поистине сумасшедшей активности императора, приводимые в обстоятельном труде Е. Тарле "Континентальная блокада". "Готовится новая огромная и отчаянная борьба с Австрией - но Наполеон среди


239

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ 238

приготовлений находит время гневливо казать министру внутренних дел, что нужно выписывать баранов-мериносов, не овец, ибо этого требуют нужды акклиматизации, нужды шерстяной промышленности... Очень часто он лично возбуждает дела и требует докладов. Не нужно ли запретить ввоз шелка-сырца из Италии в Германию, чтобы лионские мануфактуры не нуждались в сырье? Почему так медленно происходит засев полей свекловицей, хватит ли сырья для сахарных заводов? Чем именно пернамбукский хлопок выше того, что приходит из Джорджии?" [183, с. 97]. До чего же вся эта суета похожа на деятельность крупных советских хозяйственников, мечущихся по полям и заводам с раннего тра до позднего вечера, потом констатирующих массу "объективных" причин, по которым хлеб не родится, телевизоры воспламеняются непосредственно при включении!

Хозяйственное регулирование, применяемое Наполеоном, в значительной степени определялось, помимо всего прочего, еще и его политическим чутьем, пониманием задач конкретного момента. Он хорошо помнил, из-за чего началась революция 1789 г., каким было в тот момент положение дел с хлебом. Поэтому, несмотря на то, что свобода хлебной торговли твердилась теперь во Франции достаточно прочно, деятельность мясников и булочников подвергалась государственному контролю, дабы не возникало никаких революционных ситуаций [297, с. 29].

Трудно сказать сегодня достаточно точно, насколько велики были хозяйственные спехи Франции в наполеоновскую эпоху. Точные сведения о динамике производства столь давних времен отсутствуют. По имеющимся отрывочным официальным данным, спехи были велики. Например, производство хлопчатобумажных тканей в натуральном выражении выросло с 1789 по 1810 г. в четыре раза [183, с. 660]. Однако некоторые историки отмечают, что результат хозяйственного развития Франции на протяжении всей революционной эры, не исключая и наполеоновского периода, оказался скорее негативным, чем позитивным, поскольку темпы экономического роста объективно могли быть более высокими [540, с. 197].


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

И все же трудно усомниться в том, что вклад Наполеона в развитие страны был огромен. Несмотря на всю ограниченность своих взглядов, именно он создал ту базу, на которой впоследствии стало возможным динамичное развитие страны. "Его авторитарные взгляды были стремлены в сторону государственного администрирования, не к теориям свободной торговли Адама Смита и французских экономистов восемнадцатого столетия,- отмечал Д. Рюде.- Но его концепция государственного интервенционизма была гораздо ближе к кольберовскому меркантилизму семнадцатого века, чем к контролю над всей экономикой, практиковавшейся Комитетом общественного спасения в 1794 г." [490, с. 137]. Более того, Наполеон во многом продвинулся гораздо дальше Кольбера, отойдя от традиций простой бюрократизации хозяйства и создав словия для самовоспроизводящегося экономического роста.

Деятельность Наполеона в плане налаживания работы французской экономики можно подразделить на три основных направления: во-первых, стабилизация финансов; во-вторых, успокоение страны и защита собственника; в-третьих, выработка стройного хозяйственного законодательства.

Что касается состояния государственной казны, то, по словам наполеоновского министра финансов Мартина Мишеля Шарля Годена, "20 брюмера V года финансов фактически не существовало во Франции" [199, с. 128]. Когда 26 брюмера (т.е. через неделю после переворота) консулы вскрыли государственные сейфы, они обнаружили в них всего 60 ливров (167 тыс. франков) - сумму, которой оказалось недостаточно даже для покрытия почтовых расходов на оповещение населения Франции о смене правительства. По состоянию на ноябрь 1799 г. государственный долг составлял 474 млн франков [15, с. 66-67]. Фактически финансовую систему государства надо было создавать с нуля.

Велик был соблазн выпустить для пополнения бюджета какую-нибудь очередную разновидность бумажных денег. Сделать это, наверное, было не столь ж трудно, поскольку Наполеон обладал авторитетом и реальной властью в значительно большей степени, нежели все его предшественники,


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


240


241


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



начиная с последних монархов и кончая Директорией. Однако первый консул, имевший возможность наблюдать, к чему приводит неумеренная денежная эмиссия, принципиально не стал идти по такому скользкому пути. "Пока я жив,- отмечал он,- я не выпущу ни одной обесцененной денежной ассигнации, ибо политический кредит основан на доверии к деньгам" (цит. по: [15, с. 67]).

Конечно, не следует воспринимать эти слова Наполеона слишком буквально. Созданный им в 1800 г. и получивший эксклюзивные эмиссионные права Банк Франции выпускал по требованию императора не обеспеченные золотыми резервами банкноты [176, с. 63-64]. Однако в целом Наполеон сумел держаться от ошибок предшествующей эпохи и создал здоровые французские финансы.

Чтобы решить финансовые проблемы, Наполеон не погнушался "распродажей Родины" - точнее той ее части, которая была стране практически не нужна. За 80 млн франков он ступил американцам Луизиану и заткнул некоторые зияющие бюджетные дыры [4, с. 385]. Но это, конечно, была временная мера. Вырученных денег хватило ненадолго.

Наполеон пошел по пути строительства эффективно работающей фискальной системы. Францию после длительного перерыва надо было снова научить платить налоги. Принципиальным моментом в деятельности новой французской администрации был отказ от сделанного революцией пора на прямые налоги. Как и в последние десятилетия существования монархии, на первый план вышли налоги косвенные, собирать которые было гораздо легче [186, с. 96]. В 1805г. Наполеон ввел налог на продажу вина, игральных карт и дорожных экипажей; в 1806-м - налог на соль (вспомним ненавидимую народом габель); в 1811-м - на табак [15, с. 69].

Однако и сбор прямых налогов постепенно становился все более важным делом. Налоговые привилегии, страненные революцией, не были, естественно, восстановлены наполеоновским режимом. Поэтому при наличии финансовой стабильности и работоспособной фискальной службы прямые налоги могли со временем дать государству тот высокий до-


ход, который так и не был получен революцией, ввергнувшей экономику в состояние анархии.

Наполеон чредил налоговую инспекцию в составе 840 чиновников, имевшую подразделения в каждом департаменте страны. Особое внимание он делял механизмам (порой курьезным) стимулирования работы этой новой государственной службы. В частности, он пообещал назвать одну из самых красивых площадей Парижа именем того департамента, который быстрее других выплатит всю сумму налогов. Так в столице Франции появилось название "Площадь Вогезов" [15, с. 68].

Налоговая реформа и силение налогового администрирования в совокупности дали хорошие результаты. В 1800/01 финансовом году профессионально построенного бюджета в стране еще по сути, не существовало, но же тогда по факту далось свести бюджетный дефицит к минимуму. К следующему же году доходы и расходы оказались полностью сбалансированными [518, с. 237].

В период консульства Наполеону давалось ежегодно собирать 660 млн франков налогов, что на 185 млн превышало поступления в казну французского королевства в последний предреволюционный год. Подобный рост доходов позволил в конечном счете сократить государственный долг до суммы, не превышавшей 80 млн франков [15, с. 69]. Причем добиться подобного порядка в финансовой сфере Наполеону далось даже несмотря на то, что он постоянно вел широкомасштабные и дорогостоящие войны, которые в итоге все же закончились сокрушительным поражением1.


1 Справедливости ради следует заметить, что войны давали и доход. Например, контрибуция, полученная по итогам заключения Тильзитского мира, составила 600 млн франков [4, с. 387]. Впрочем, деньги приходили лишь после побед. Поражения приносили одни только бытки. Но даже в самые трудные для Наполеона дни экономика Франции не доходила до такого развала, которым было отмечено ведение революционных войн в 1792-1795 гг.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


242


243


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Конечно, финансы не могли быть благополучными в атмосфере общего неблагополучия, связанного с ведением войн. Финансовая ситуация во Франции заметно худшалась по мере того, как Наполеон втягивался в противостояние со всей монархической Европой. Расходы французского бюджета величились с 700 млн франков в 1806 г. до более чем 1 млрд в 1812-1813 гг., причем рост этот имел место именно благодаря раздуванию военного бюджета. В 1807 г. на военные нужды шло примерно 60% государственных средств, в 1813 г.- же 80% [337, с. 9]. С 1811 г. государственный бюджет опять стал дефицитным [4, с, 390].

И, тем не менее, хотя своей внешней политикой Наполеон подверг экономику столь суровому испытанию, финансы страны находились по европейским меркам того времени в относительно приличном состоянии. Для сравнения можно отметить, что вышедшая из этих войн победителем Англия имела к 1815 г. долг в расчете на душу населения в 20 раз более тяжелый, нежели Франция [540, с. 123].

Еще одним важным шагом в финансовой политике Наполеона стало становление своеобразной системы разделения финансовых властей, столь важной для осуществления эффективного контроля над расходами. Наполеон сформировал наряду с министерством финансов генеральное казначейство, отвечающее непосредственно за поступление доходов. "Мой бюджет,- отмечал он,- будет спасен лишь при словии, если министр финансов будет постоянно враждовать с генеральным казначеем... Один говорит: "Я обещал выплатить столько-то денег и должен это сделать", другой возражает, говоря: "Мы собрали всего такую-то сумму". Только оценив и сопоставив эти требования, я смогу обеспечить безопасность финансов от разорения" (цит. по: [15, с. 69]).

Кроме того, в 1807 г. была чреждена еще и Счетная палата, в обязанности которой входил надзор за расходованием государственных средств и за тем, чтобы не допускать обесценения денежных знаков.

Значительную роль в деле крепления французских финансов сыграл Годен, сумевший решительно порвать с проин-фляционной политикой последних десяти лет. По словам На-


полеона, "все, что можно было сделать в короткое время, чтобы ничтожить злоупотребления порочного режима и вернуть важение к кредиту и обращению, министр Годен сделал" [199, с, 130].

Не меньше внимания, нежели финансам, делял Наполеон защите частной собственности. "Настоящие гражданские свободы,- отмечал он,- существуют там, где, уважается собственность" [15, с. 68].

Правда, Наполеон не воспринимал собственные красивые заявления как догму и мог в некоторых случаях весьма решительно расправиться с отдельными олигархами, не вписавшимися в созданный им авторитарный режим. "Равноудаление" олигархов от власти, чрезвычайно близкой им во времена Директории, было повторено через двести лет в России Владимиром Путиным.

Иногда Наполеон даже нарушал принцип неприкосновенности частной собственности. Так, например, он наложил секвестр на имущество врара - одного из финансовых столпов периода Директории за то, что тот отказал ему в крупном кредите [199, с. 132].

Подобный волюнтаризм, конечно, не креплял авторитет власти, но все же он представлял собой явное исключение из общего правила. В целом же Бонапарт создал в стране принципиально иное отношение к частной собственности, нежели то, которое установилось в предыдущие десять лет, когда реквизиции и принудительные займы были нормой, не разовым мероприятием.

Первым же финансовым мероприятием, осуществленным сразу после переворота 18 брюмера, стала отмена введенного Директорией принудительного займа. Ценность этого шага была тем более велика, что в тот момент, естественно, никаких мер по креплению финансов новая власть еще не спела провести, и, следовательно, никакой подходящей замены обесцененным денежным знакам у казны еще не имелось.

Важно было не только прекратить новые поборы, но и защитить имущество, приобретенное гражданами в годы революции путем приватизации, иначе говоря, важно было


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ.


244


245


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



легитимизировать новых собственников. же в конституции V года, твердившей власть Бонапарта в качестве первого консула, провозглашалось, "что каково бы ни было происхождение национальных имуществ, законно заключенная покупка их не может быть расторгнута и законный приобретатель не может быть лишен своего владения" [173, с. 283]. Подобный подход к данному вопросу был крайне важен, поскольку бизнес получал веренность в том, что плоды его работы не окажутся в чужих руках. Впоследствии даже режим реставрации не смог пересмотреть наполеоновские принципы отношения к собственности, хотя среди роялистов было много людей, пострадавших от перераспределения имущества, происходившего в годы революции.

Разумность подхода, продемонстрированного Наполеоном, особенно впечатляет на фоне заявлений многих известных российских политиков конца XX века о необходимости пересмотра последствий приватизации, так как она, мол, была несправедливой. Приватизация французская, как мы видели, тоже была несправедливой, однако Наполеон понял, что стабильность собственности и экономическое развитие важнее для страны, чем поиски справедливости задним числом.

Впрочем, помимо общих деклараций для Наполеона важен был конкретный договор с формальными претендентами на спорное имущество. Эта задача в основном была решена же в июле 1801г. посредством подписания конкордата с папой. Церковь, оговорив себе определенные права, отказывалась от претензий на конфискованные и распроданные владения [72, с. 122]. Кроме того, Наполеон принимал еще и специальные меры, чтобы облегчить возвращение эмигрантов, которые вкладывали капиталы и способствовали тем самым развитию французской экономики [183, с. 134],

Кроме формальной защиты собственности требовалась еще и неформальная. В годы революции никто не мог чувствовать себя защищенным от разбоя, реквизиций, народных таксации, принудительных займов и прочих мероприятий, делающих предпринимательство бессмысленным. Наполеон сделал ставку на обеспечение гражданского мира в стране, предо-


ставляя тем самым каждому возможность заниматься своим делом. Политические склоки и авантюры, основанные на фантазиях о грядущем наступлении эры свободы и равенства, уступили место прагматизму. Буквально через несколько месяцев после 18 брюмера первый консул писал в циркуляре, разосланном для префектов, что "правительство не желает больше терпеть партийные междоусобицы и различает во Франции лишь французов" [15, с. 62].

Наполеон крепил те позитивные начала, которые становились же после разгрома якобинской диктатуры (свободное ценообразование, защита частного имущества от посягательств государства), и сделал в дополнение то, чего Директория по причине своей слабости добиться не могла. Он обеспечил правопорядок, прибегая для этого и к нестандартным средствам. Так, в частности, он выдвинул на роль руководителя головной полиции рецидивиста Видока. За один только год Видок всего с двенадцатью подобранными им сотрудниками смог арестовать 812 бандитов, а также ликвидировать в Париже все притоны. Организованная им знаменитая служба безопасности "Сюрте" существует и по сей день [15, с. 79].

Однако практические меры по защите собственности значили бы не так ж много, если бы Наполеон не предпринял меры для выработки всеобъемлющего и непротиворечивого в своей основе хозяйственного законодательства. же в 1803 г. принимается важный закон, в соответствии с которым для рабочих вводятся специальные трудовые книжки, где работодатель делает свои отметки и, таким образом, оказывается, поставлен в привилегированное положение при разрешении любых трудовых споров. Благодаря принятию данного нормативного акта капиталист превращался наконец в реального хозяина на своем предприятии [490, с. 137]. В том же году появился на свет закон, в соответствии с которым создавалась система охраны прав конкретных торговых марок, также дизайна соответствующего товара [424, с. 168].

Но главные изменения последовали на будущий год. Принятый в марте 1804 г. Гражданский кодекс (составивший основу знаменитого кодекса Наполеона) стал образцом для многих


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


246


247


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



хозяйственных законодательств в разных странах мира, поскольку то, что было сделано во Франции, не имело аналогов в истории. "Гражданский кодекс стал библией нового общества",- заметил французский историк Жорж Лефевр [424, с. 168].

Если можно в двух словах выразить сущность Кодекса, то она сводится к защите собственника. "Право собственности,- отмечал Жозеф Порталис, один из авторов этого документа,- основное право, на котором покоятся все общественные чреждения, столь же драгоценное для человека, как и его жизнь" [72, с. 124]. А другой ведущий кодификатор - Луве прямо заявлял, что "главной задачей Кодекса является регламентация принципов и прав собственности" [15, с. 129].

Основная проблема французского хозяйственного законодательства, существовавшего к тому моменту, когда Наполеон взял в свои руки власть, состояла в том, что оно фактически представляло собой некий конгломерат норм, принятых в разное время и зачастую противоречивших друг другу. Многие законы принимались революционерами "на эмоциях", без серьезной работы над текстами. Кроме того, законы часто противоречили традиционным нормам, глубоко коренившимся в обществе и не желающим ступать свое место. Словом, собственность и бизнес не могли быть надежно защищены до принятия Кодекса. Кстати, в России до появления в 1994 г. нового Гражданского кодекса имела место похожая ситуация: конгломерат из противоречивых норм, оставшихся от времен административной экономики, и норм, принятых в острой борьбе друг с другом союзным и республиканским Верховными советами за период реформ.

Составители Кодекса Наполеона основали свой документ на нормах римского права. Они "завершили празднение феодального строя и реальных повинностей, тяготевших над земельным собственником, решив..., что земельная рента... не может быть восстановлена и должна отныне носить характер лишь долгового обязательства под движимое имущество" [15, с. 132]. Кроме того, "специальный торговый кодекс... дополнял общий свод гражданских законов целым рядом постановлений, регулирующих и юридически обеспечивающих торго-


вые сделки, жизнь биржи и банков, вексельное и нотариальное право, поскольку они касаются торговых операций" [186, с. 135].

Ряд норм этого Кодекса (например, относительно создания акционерных - или, как говорилось во Франции, анонимных компаний, которым позволялось чреждаться только по соответствующему разрешению государственных органов) был явно несовершенен. Но важно было же то, что определенные нормы появились на свет.

Уже в первые годы консульства во французскую экономику стали вкладываться средства, припрятывавшиеся капиталистами на протяжении всего периода революционных смут. И все же, несмотря на всю важность этой созидательной работы, надо сказать, что воздействие Наполеона на французскую экономику было весьма противоречивым. Наполеон, по мнению Е. Тарле, "считал аксиоматичными два положения: 1) государство не может быть сильным без сильной промышленности (это положение абсолютно верно.- Авт.);

2) не может существовать сильная промышленность без протекционизма (это положение крайне сомнительно.- Авт.)" [183, с. 85].

Стремление защитить французскую экономику от конкуренции иностранных, прежде всего английских, товаров появилось отнюдь не при Наполеоне. Можно сказать, что идеи протекционизма владели массами. Первый декрет на эту тему был издан еще при якобинцах в 1793 г., и это стало реакцией на неподготовленную либерализацию внешней торговли, осуществленную еще Людовиком XVI и приведшую, как мы видели, к резкому обострению безработицы в самый сложный для страны период. Директория в 1796 г. внесла свой вклад в то, чтобы отгородить Францию надежным экономическим барьером от других стран мира.

Наполеон в данном вопросе остался на ровне людей своего времени, хотя изменения, осуществленные им в экономике страны, создавали возможность для частия Франции в системе международного разделения труда. В 1806 г. император становил континентальную блокаду Англии (т.е. ввел полный запрет на торговлю с этой страной для всех зависимых от


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


248


249


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



него государств континентальной Европы) с целью подорвать ее экономическую мощь. Но, как отмечал Е. Тарле, "континентальная блокада оттого и сделалась любимой его идеею, основной пружиной его политики, что она, как ему представлялось, в одно время и губила английскую мощь, и способствовала развитию французской промышленности" [183, с. 106].

Позднейшим дополнением к континентальной блокаде стало принятое в 1810г. Наполеоном решение о резком повышении таможенных тарифов на колониальные товары, чтобы окончательно добить ненавистных англичан. С формальной точки зрения положение последних было безнадежно. Однако на практике в гораздо более тяжелой ситуации оказалась Франция. Законы рынка, основанные на стремлении людей к свободе, доказали, что они сильнее воли императора.

Уже в октябре 1809 г. в министерстве иностранных дел констатировали самые безотрадные для Франции результаты применения политики континентальной блокады и настойчиво указывали на сильное вздорожание товаров. Дело в том, что национальная промышленность не смогла полностью заменить изгнанный императором импорт. Конкуренция сократилась, и цены выросли.

После того как Наполеон нанес дар по колониальным товарам, положение французов еще более ухудшилось. Как докладывал императору министр внутренних дел Монталиве в середине 1810 г., "Франция теперь потребляет, несомненно, несравненно меньше колониальных товаров, чем прежде, но платит за них она настолько больше, что даже в абсолютном выражении сумма, истрачиваемая на покупку колониальных товаров, почти та же, что тратилась прежде" [183, с. 268, 289].

Несли ли потери наряду с французами и англичане? Наверное, да. Однако у них нашлось множество лазеек для того, чтобы обойти континентальную блокаду.

Во-первых, хотя формально весь континент дрожал перед Наполеоном и клялся ему в верности, практически нигде в Европе не соблюдали блокаду столь строго, как в самой Франции. Об этом, например, свидетельствуют цены на сахар.


Если в Париже фунт сахара стоил в 1812 г. 5 франков, то в Лейпциге и Франкфурте - лишь 2,5 франка [183, с. 272]. Иначе говоря, предложение в этих городах было значительно более широким, скорее всего, за счет обхода таможни.

Во-вторых, негласный бойкот континентальной блокаде объявили не только подчиненные Наполеоном народы, но и сами практичные французы, всегда стремившиеся купить товар подешевле. Поэтому контрабандистам часто даже не приходилось подделывать штемпели, используемые чиновниками для обозначения национальной продукции, разрешенной для продажи. Население втайне от контролеров с радостью приобретало товары без штемпеля.

В-третьих, постепенно сам Наполеон вынужден был отступать от им же сформулированных жестких правил. же с 1810 г. он стал все чаще допускать выдачу так называемых лицензий, позволяющих определенному лицу привезти из Англии определенное количество товаров с обязательством вывезти из империи на том же корабле эквивалентный объем продукции согласно специально согласованному с чиновниками списку. Подобные вольности давали дополнительный доход французской казне (за счет взимания таможенных пошлин), что в период ведения напряженных войн было для Наполеона чрезвычайно важно, потому высокие принципы протекционизма были нарушены.

Однако любое исключение из правил сразу порождает массу возможностей для многочисленных злоупотреблений. Коммерсанты привозили дорогие английские товары и вывозили из Франции всякий дешевый хлам, давая чиновникам взятки за признание "истинной ценности" этого груза. Затем хлам сбрасывался в море, поскольку англичане Наполеона "в пор не видели", и французские товары к себе не пускали. Для обеспечения большей стабильности торговых связей в Лондоне даже возникла целая сеть контор, подделывающих наполеоновские лицензии [183, с. 298, 307-308].

Рост цен, вызванный континентальной блокадой и ограничением иностранной конкуренции, стал одной из важнейших причин широкомасштабного экономического кризиса, поразившего французскую экономику в 1810-1811 гг. Издержки


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


250


251


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



производства выросли, спрос (в связи с военными бедствиями и обнищанием) сократился. Товары стало трудно реализовывать. Трудности сбыта подвигли Наполеона на еще большее усиление государственного вмешательства в экономику. Он стал давать субсидии и льготные кредиты предприятиям, страдающим от отсутствия спроса. Однако, как всегда бывает в подобных случаях, реальный результат государственной поддержки был далек от ожидаемого.

Очень характерен в этой связи случай, относящийся еще к 1807 г. 27 марта Наполеон издал декрет, согласно которому ассигновывались крупные суммы на поддержку французских мануфактур. Заключения о том, кто был достоин получения кредита, давали префекты, окончательное решение принимал министр внутренних дел. В итоге 25 промышленников получили от государства в общей сложности порядка 1,2 млн франков. Залогом служили непроданные товары, которые по стоимости должны были на треть превосходить сумму кредита.

Казалось бы, государство все предусмотрело: и конкурс-ность, и залог, и контроль со стороны высших властей. Но результат этой акции оказался плачевен. Государство не только не смогло помочь промышленности, но и потеряло значительную часть своих денег. Лишь пять человек смогли полностью вернуть долг (на сумму порядка 150 тыс. франков). Одиннадцать заемщиков вернули деньги частично (всего лишь порядка 100 тыс.). Девять промышленников не вернули ничего. Чиновники стали реализовывать залог, но оказалось, что они далеко не всегда могли таким образом выручить государственные деньги [183, с. 618-619]. И это неудивительно: ведь залог лишь формально покрывал сумму займа. Реально же в словиях кризиса многие вчера еще пользовавшиеся спросом товары оказываются неликвидны.

Трудности, связанные с континентальной блокадой порой подвигали императора на совершенно фантастические проекты. Так, например, в связи с тем, что хлопчатобумажная промышленность находилась в сильной зависимости от импорта, следовательно, от контролирующих его англичан, Наполеон задался целью полностью перевести европейскую текстиль-


ную промышленность на лен и, таким образом, вообще обойтись без хлопка. Он чредил премию в 1 млн франков тому, кто изобретет льнопрядильную машину. Премия, однако, так и осталась невостребованной [183, с. 669].

Немалый вред нанесла французской экономике континентальная блокада. Но все же самый главный удар по зарождающемуся национальному хозяйству был связан с беспрерывными войнами, черпавшими огромные ресурсы из производственной сферы. Наиболее прозорливые представители французской элиты типа Ш.М. Талейрана же примерно в 1806-1807 гг. поняли, что империя заворачивает не в ту сторону, превращаясь из системы, нацеленной на созидание, в систему, нацеленную на разрушение. Однако император не желал прислушиваться к трезвым советам. Впоследствии, находясь же в ссылке и отвечая на вопрос о причинах своего поражения, Наполеон сказал: "Их было множество, но главное состояло в том, что я отвык выслушивать мнения, противоположные моему собственному" [15, с. 78].

Говоря о негативном воздействии наполеоновских войн на процесс модернизации, следует все же отметить и тот факт, что эти два процесса были теснейшим образом связаны друг с другом, не просто случайно соседствовали во времени. Трудности модернизации не могли не вызвать в народе некий моральный шок. Людям, испытывавшим нищету и нижения переходного времени, требовалась какая-то компенсация. Ощущая себя во многом отставшими от передовых наций, они должны были для обретения национальной идентичности, для крепления своих жизненных сил сформировать некий миф. Тот миф, опираясь на который можно было двигаться дальше.

Подобным мифом для французов стал экспорт идей свободы, равенства и братства в другие страны континентальной Европы. Революционная Франция взяла на себя важнейшую историческую функцию, и это, бесспорно, способствовало сплочению народа. В конечном счете формирование мифа стало одним из важнейших ментальных факторов осуществления модернизации, несмотря на то что войны сами по себе дестабилизировали хозяйство. Многое в ходе модернизации


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


252


253


ФРАЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



разделяло народ, но нашлось и то, что его сплотило. Поэтому, думается, не случайно революционная "Марсельеза" остается и по сей день гимном Франции.


1815 г. Наполеон - эпоха поражений

Не столь важно, насколько французский миф соответствовал действительности. Понятно, что даже самые лучшие идеи нельзя принести на штыках, хотя в тех регионах, которые объективно созрели для модернизации (прежде всего в Германии и в Италии, в меньшей степени - в Польше и в Иллирии), наполеоновское нашествие стало катализатором осуществления преобразований. Для Франции было

важно само наличие сплачивающего народ мифа. И она его действительно получила.

Даже тогда, когда еще Наполеон был простым генералом, страной правили коррумпированные члены Директории, общество с душевным трепетом следило за тем, как французская армия ведет боевые действия вне пределов родной страны. Одна газета того времени писала: "Народ с дивительным терпением переносит затруднения данного времени. Он знает, что этот холод, причиняющий нам тут столько бедствий, облегчает победы наших храбрых братьев-солдат и открывает им ворота Амстердама" (цит. по: [48, с. 233]). С точки зрения жителя модернизированного общества трудно понять, зачем несчастным французам нужен был тогда этот Амстердам. Но


с точки зрения жителя общества модернизирующегося, военное продвижение было, пожалуй, даже важнее, чем решение тех или иных вопросов внутренней политики.

В конечном счете Наполеон проиграл Ватерлоо. Вопрос в том, выиграл ли он Францию? В исторической литературе можно встретить различные оценки четвертьвековой постреволюционной эпохи развития французской экономики, завершившейся в 1815г. падением наполеоновской империи.

Одни авторы восторгаются спехами, считая чуть ли не все происходившее прорывом из мрачного средневекового прошлого в светлое будущее. Если откинуть пафос насчет светлого будущего, и оставаться на почве анализа экономических достижений, следует признать факт значительного прогресса национального хозяйства. Так, скажем, если в 80-е гг. XV века количество механических веретен в промышленности исчислялось сотнями, то на рубеже веков счет шел же на тысячи, в последние же годы империи их число приблизилось к одному миллиону. Одновременно возникло механическое бумаготкачество и ситцепечатание [70, с. 97-98].

Однако в целом подобная точка зрения представляется все же слишком прощенной, слишком основанной на абстрактном теоретизировании. Она не учитывает тот факт, что революция наряду с новаторским несла в себе и сильный консервативный элемент, что в конечном счете пробуждало мощные деструктивные силы, сводившие на нет значение важнейших позитивных преобразований, скорее декларировавшихся, чем реально осуществлявшихся на практике.

Экономика в значительной степени развивалась не благодаря революционным силиям общества, а вопреки им. Иначе говоря, и во времена монархии, и во времена революции, очень сильно зависевшей от того прошлого, из которого она вышла, в стране были как силы созидательные, так и силы, противодействующие этому созиданию. спех преобразований определялся их конкретным соотношением.

Есть группа авторов, считающих последствия революции и войны катастрофическими, поскольку, как отмечал Леви-Лебойер, в стране целых "два поколения бизнесменов было


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


254


255


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



уничтожено: одно в 1793 г., другое - в последние годы империи" (цит. по: [303, с. 36]). В итоге, как показывает сравнительный анализ, в 1815г. превосходство Британии над Францией в коммерческой и промышленной областях, в сфере технических инноваций, а также в плане распространения банковских и финансовых слуг по всему миру было даже большим, чем перед началом войн [337, с. 11].

Этот подход, на наш взгляд, больше соответствует реальным фактам. Однако все же следует учитывать, что наряду с формально разрушительными последствиями имелись и более сложные результаты ментального плана, благодаря которым наследие наполеоновского режима не было полностью ничтожено военной катастрофой.

Первая империя в принципе продемонстрировала элитам, как нужно вести хозяйство, опираясь на твердую политическую власть, частную собственность, некоторую (пусть еще очень ограниченную) экономическую свободу и стабильные финансы. Результат демонстрации был достаточно бедителен. Поэтому наполеоновское наследие в гражданско-правовой и хозяйственной сферах, как и предполагал сам император, оказалось гораздо важнее его военных спехов и неудач.

ЧТО АНГЛИЧАНИНУ ЗДОРОВО, ТО ФРАНЦУЗУ КАРАЧУН

После поражения наполеоновской армии и реставрации Бурбонов Франция оказалась на перепутье. Как отмечал Г. Райт, теоретически для нее возможны были три модели развития [540, с. 197].

Во-первых, страна могла двинуться к возврату старого режима. С формальной точки зрения могло показаться, что именно этот путь являлся для нее наиболее естественным. Монархия восстановила свои политические позиции. Эмигранты вернулись из-за рубежа. Революционный дух народа оказался сломлен сокрушительным поражением, понесенным в войне.


Однако консервативные настроения были не столь ж популярны даже среди ультрароялистов. Еще в предреволюционную эпоху многие представители привилегированных сословий понимали, что Франция нуждается в коренных изменениях. Несмотря на то, что стране пришлось пережить смутные времена, подобные настроения лишь окрепли. Вернуться в старый режим, сковывающий экономическую свободу производителя и обрекающий монархию на хозяйственную деградацию и новое обострение финансовых проблем, было совершенно невозможно.

Во-вторых, страна могла двинуться к формированию либеральной экономической модели, отойдя от характерной для наполеоновского режима хозяйственной замкнутости и опоры лишь на собственные силы. В соседней Англии либерализм с конца XV века становился все более популярен. Адам Смит, вслед за ним Давид Рикардо в своих трудах демонстрировали способность рынка регулировать все хозяйственные проблемы самостоятельно, без излишнего государственного вмешательства.

Однако либеральные настроения не были популярны даже среди буржуа. "Психологически Франция страдала в 1815 г.,- отмечал А. Данхэм,- от своего страха перед английской экономической мощью, который проистекал частично из поражения, понесенного ею от своего старого соперника, частично из чета реальной хозяйственной силы Англии, частично из длительной изоляции Франции от индустриальных и коммерческих контактов с ней" [, с. 13].

Французская экономика действительно во многих отношениях была менее конкурентоспособна, чем английская. В наполеоновскую эпоху крупные капиталы наживались именно благодаря тому, что конкуренция с английскими производителями была по большей части устранена. Либерализация режима внешней торговли неизбежно привела бы к снижению цен и к вытеснению с рынка тех французских предпринимателей, которые не были способны обеспечить значительное повышение производительности труда на своих предприятиях.

Кроме производителей в защите национальной экономики от конкуренции со стороны иностранцев были заинтересованы



ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


256


257


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



самые разные группы населения (например, богатые землевладельцы, владеющие лесами). Дело в том, что передовая английская металлургия работала на гле, тогда как отсталая французская - на дровах. Если бы импортная сталь свободно допускалась на национальный рынок, технологические изменения во французской промышленности стали бы просто неизбежны. Перевод отрасли на использование гля лишил бы владельцев лесов стабильного дохода. Поэтому им было выгодно сохранение примитивной и дорогостоящей металлургии, не заинтересованной в осуществлении прогрессивных изменений. Переход с дров на голь все равно осуществлялся, но процесс этот шел значительно медленнее, чем мог бы идти при наличии острой конкуренции.

Потребители товаров (особенно малообеспеченные) были бы, конечно, заинтересованы в снижении цен, значит, в международной конкуренции, но они были малообразованными, неорганизованными и не имели влияния. Такое явление, как мощные потребительские организации, появилось на свет лишь в следующем столетии. Буржуазия же имела влияние и использовала его для того, чтобы по возможности сохранить статус-кво.

Как впоследствии во многих странах, переживавших подобные периоды своего хозяйственного развития, дело во Франции доходило до курьезов. Нахальные лоббисты, заинтересованные в сохранении протекционистского режима, сочиняли разного рода мифы на тему: что "англичанину здорово, то французу карачун". Нам сегодня хорошо знакомы рассуждения ряда экономистов и политиков о том, что Россия - страна специфическая, и у нас нельзя применять те хозяйственные модели, которые используются на Западе. Но любопытно, что в свое время французские политики то же самое пытались доказать французам.

Например, один депутат, представлявший интересы французских аграриев и очень обеспокоенный возможностью беспошлинного проникновения чая на национальный рынок, заявлял следующее: "Потребление чая ничтожит наш национальный характер, превратив тех, кто его потребляет, в холодных пуритан нордического типа, тогда как вино возбуждает в


душе благородную веселость, которая привносит в национальный характер французов остроумие и дружелюбие" [540, с. 198]. Сегодня у нас подобная аргументация ничего, кроме лыбки, вызвать не может, но тот страх перед Англией и соответственно неприятие всего английского, которые существовали во Франции- эпохи Реставрации, делали логику протекционистов бедительной. Понятно, что при таких настроениях либерализация экономики была невозможна.

Еще одним важным фактором, определявшим нежелание французов двигаться по пути решительной либерализации, было стремление "следовать английскому примеру, но не копировать его эксцессы. Мечта об индустриализации во "французском стиле" сводилась к тому, чтобы избежать крупной концентрации труда" [303, с. 35]. Ведь сосредоточение промышленности в мегаполисах, на больших заводах и фабриках, разрушает традиционный образ жизни, подрывает национальные "ценности", создает социальные проблемы. Во Франции первой четверти XIX века было сильно представление о том, что можно получить одни лишь плюсы рыночной экономики, оставив грубому Западу (т.е. Англии) его минусы. Иначе говоря, страна хотела (как и Россия в конце XX века) идти своим путем, используя зарубежный опыт лишь в той мере, в какой он ей нравился.

Либеральные экономисты стремились бороться с протекционизмом, доказывали его несостоятельность и даже высмеивали. Так, например, Фредерик Басти сочинил ироническое прошение свечных фабрикантов парламентариям, в котором те веряли, что их главным конкурентом является солнце, и настаивали на издании закона, предписывающего запереть все окна и форточки, заткнуть все щели и трещины, через которые солнечный свет проникает в дома и наносит тем самым щерб национальной промышленности. Еще одним "изобретением" Басти стал закон, предписывающий всем подданным короля в своей работе пользоваться лишь левой рукой, дабы производительность их труда пала и тем самым занятость расширилась [12, с. 90, 110]. Однако интеллигентская ирония оставалась популярной лишь в зких либеральных кругах и не могла повлиять на настроения широких


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


258


259


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



масс населения до тех пор, пока их заинтересованность в свободе торговли не стала в полной мере осознанной.

Таким образом, для развития оставался лишь третий путь - продолжение использования той хозяйственной модели, которая твердилась при Наполеоне. Именно по этому пути и двинулись Бурбоны. Естественно, абсолютной автаркии на манер континентальной блокады быть же не могло, но защита внутреннего рынка с помощью высоких таможенных тарифов, вернувшихся примерно к 1818 г. на наполеоновский ровень [184, с. 21], стала приоритетным направлением в экономической политике вплоть до конца первой половины столетия.

Режим Бурбонов особенно сердствовал в защите национального рынка от импорта. Пошлины повышались по мере того, как для этого формировались подходящие словия. Если сразу после поражения Наполеона политическая и военная слабость Франции не позволяла в полной мере проводить самостоятельную внешнеэкономическую линию, то по мере того, как монархия обретала лицо, протекционизм все больше силивался.

В 1814 г. импортные пошлины на железную руду составляли 50%, на сталь - 45%. К 1820г. пошлины на сталь возросли до 60%, к 1822 г. пошлины на железо - до 120%. Наконец, тарифный закон 1826 г. величил пошлины на шерсть. "Пошлины на шерстяные одеяла, сталь, канаты и многие другие товары,- отмечал Д. Клэпхем,- выросли в два, три и четыре раза" [305, с. 72-73]. В то же время пошлины на машины и оборудование оставались на дивление низкими - 15% [, с. 395].

Объяснить это можно, наверное, тем, что немногочисленные производители продукции данной товарной группы являлись сравнительно слабыми лоббистами, ступающими по напору промышленникам тех отраслей, которые встали на ноги еще при Наполеоне. В результате возникла парадоксальная ситуация. Именно та отрасль экономики, развитие которой наиболее важно для осуществления промышленного переворота, испытывала мощное давление иностранного конкурента, но при этом вынуждена была использовать


слишком дорогой и недостаточно качественный отечественный металл. Оказавшись в подобных тисках, машиностроители практически не имели шансов на то, чтобы победить в конкурентной борьбе.

Либерализм не особо приживался и во внутренней хозяйственной жизни страны. Глобальных ограничений, таких как цеховой строй или становление административных цен, теперь же не было, но сохранялось старое стремление французской бюрократии к мелочной опеке предприятий, вызванное представлением о том, что чиновник все всегда знает лучше, нежели простой буржуа.

Власти силенно занимались основанием торговых палат, консультационных центров, промышленных выставок, чреждением специальных печатных изданий, пропагандирующих достижения науки и техники. Все это требовало денег, которые через фискальную систему собирались с самих производителей.

Несмотря на успехи в сборе налогов, достигнутые еще при Наполеоне, фискальная система по-прежнему была сложной, запутанной и сильно зависящей от воли и желания отдельного государственного чиновника. Например, в текстильной промышленности существовал налог на каждое веретено. Как размер этого налога, так и метод его взимания зависели от массы различных словий, в том числе от размера прядильной машины и даже от скорости, с которой она работала.

Но этим вмешательство властей не ограничивалось. В металлургии, например, вся производственная деятельность жестко регламентировалась. Требовалось специальное разрешение на осуществление каждого технического лучшения. Даже для того, чтобы продолжать работу старыми методами, требовалось время от времени получать подтверждение властей. Все это тормозило осуществление промышленной революции и создавало возможности для коррупции. Более того, регламентация позволяла вмешиваться в производственный процесс местному населению, использовавшему леса, пахотные земли и реки, которым развитие промышленности могло накосить определенный щерб. "Экологисты" XIX столетия не пускали возможности вставлять палки в колеса и без того


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


260


261


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



медленно двигавшейся телеги модернизации [, с. 402-407].

Таким образом, Франция эпохи Реставрации представляла собой сложное, многослойное (если можно так сказать) явление.

С чисто формальной точки зрения Реставрация могла показаться возвратом к эпохе, когда властвовали аристократы. Например, первое правительство при Бурбонах возглавил бывший эмигрант герцог Ришелье, долго живший и даже служивший в России.

С политической точки зрения Реставрация же заметно отличалась от старого режима, поскольку предполагала существование парламента, хотя сильно ограниченного в правах (правительство было ответственно перед монархом) и избираемого на основе высокого имущественного ценза. Главным правом парламента было формирование государственного бюджета. Монархия теперь должна была принимать решения с учетом мнения если не всего народа, то, во всяком случае, элиты общества.

С экономической же точки зрения режим Реставрации обеспечивал преемственность отнюдь не по отношению к старому монархическому режиму, по отношению к режиму наполеоновскому, предоставляя нарождающемуся бизнесу широкие возможности развития, хотя и в рамках столь характерной для Франции бюрократической традиции. Еще до ста дней, в момент своего первого прихода к власти, Людовик XV издал "Конституционную хартию", в которой, как бы в продолжение традиции, заложенной кодексом Наполеона, среди фундаментальных прав подданных называлась неприкосновенность всех видов собственности, включая национальные имущества, приобретенные в годы революции. Провозглашалось также всеобщее равенство в сфере налогообложения [70, с. 191].

"Все осталось на месте,- писал Е. Тарле,- так, как чредил, становил, твердил Наполеон. Мысль Жозефа де Местра, что напрасно его величество король Людовик XV говорит, будто он воссел на прародительский престол,- он воссел на престол Бонапарта,- эта мысль была не только совер-


шенно верна по существу, но и широко распространена и осознана. Еще до Ста дней полиция в Париже доносила в своих тайных рапортах Людовику XV, что, по общему мнению, Наполеону, когда он вернется, решительно ничего не надо будет менять: он застанет все в порядке, только разве пусть захватит с собой в Тюильри свой ночной колпак" [184, с. 17].

Людовик XV

Любопытно, что в XX столетии разного рода левые правительства, приходившие к власти после радикальных реформ, осуществленных правыми, на самом деле ничего кардинально не меняли в экономическом строе, несмотря на всю гневную риторику в адрес "эксплуататоров". В этом смысле они были последователями Бурбонов, сумевших понять, что не следует плевать против ветра.

Известное представление о том, что Бурбоны не извлекли никаких роков из всего происшедшего с ними за время революционных потрясений (вспомним слова Талейрана о том, что они "ничего не забыли и ничему не научились"), думается, сильно преувеличено. Ни Людовик XV, ни Карл X не были крупными и дальновидными политиками, способными стимулировать экономическое развитие страны. Скорее даже наоборот. Для Людовика XV трон был "просто самым мягким из кресел. Политический режим... позволял царствовать, не правляя и возлагая на министров всю тяжесть деловых забот,- такой режим благоприятствовал его лени и дилетантским наклонностям" [62, с. 89]. Но, как это часто бывало и впоследствии (например, в России в период премьерства Евгения Примакова), достаточно было властям просто не вмешиваться слишком ж сильно в течение хозяйственных процессов, чтобы экономика начала подниматься.

Бурбоны использовали все преимущества, доставшиеся им в наследство от Наполеона (отлаженное хозяйственное


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


262


263


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



законодательство, относительно стабильные финансы, затишье после революционных бурь), и дополнили их пятнадцатью годами столь важного для хозяйства сравнительно мирного развития страны. За все эти годы имели место лишь две непродолжительные и не слишком дорогостоящие военные операции - в Испании и в Алжире. Т. Кемп отмечал даже, что "основное экономическое значение эпохи Реставрации Бурбонов состояло в том, что она положила конец длительному периоду войн, восходящему к XV столетию" [397, с. 106]. Период мирного развития постепенно принес Франции богатые плоды.

Страна стала активно входить в эпоху промышленного переворота, пытаясь догнать порядком ушедшую вперед Англию. Число паровых машин величилось с 1820 по 1830 г. в десять раз. В Лионе - центре текстильной промышленности количество жаккардовских станков возросло с 1819 по 1825 г. почти в четыре раза. В отдельных отраслях промышленности резко возрос выпуск продукции. Например, удвоилась с 1818 по 1828 г. выплавка чугуна. В три с лишним раза величились масштабы типографского производства за период с 1814 по 1826 г. Почти в три раза больше стало потребление хлопка [72, с. 187-188].

О масштабах технического переворота свидетельствует и динамика цен. Нам сегодня трудно в это поверить, но период Реставрации и Июльской монархии был периодом дефляции. Иначе говоря, цены стабильно снижались. Так, если в десятилетие 1815-1824 гг. уровень цен на материалы и оборудование составлял 92,6% от ровня цен начала XX века, то в десятилетие 1825-1834 гг.- же 87,9%, в десятилетие 1835-1844гг.- 81,6% [296, с. 278]. Происходить такое могло только по причине роста производительности труда, вызванного механизацией. В то же время, по некоторым оценкам, цены на основные виды продовольствия из-за протекционизма не снижались, что даряло по интересам широких народных масс [, с. 398].

Конечно, важную роль играла и финансовая стабильность. Неумеренная денежная эмиссия, как мы же видели,


становится источником инфляции. За годы влечения ассиг-натами Франция получила иммунитет от кредитно-денежного волюнтаризма. При режиме Реставрации, так же как при Наполеоне, финансы содержались в порядке. Добиться этого, кстати, было нелегко.

Во-первых, на бюджете висел старый наполеоновский долг (хотя он был и не столь велик, как, скажем, долг британский). Во-вторых, к нему добавились расходы на выплату контрибуции державам-победительницам и на трехлетнее содержание оккупационных войск. В-третьих, поскольку Реставрация не нарушила прав новых собственников, но опиралась в значительной степени на эмигрантов, потребовалось предоставить всем, чьи права на землю были щемлены революцией, материальную компенсацию, в двадцать раз превышающую тот доход, который их имущество давало в 1790 г. Для этого были выпущены государственные трехпроцентные бумаги [62, с. 130]. В результате правительственный долг возрос за период Реставрации более чем в три раза: с 63,3 млн франков1 до 202,4 млн [348, с. 76]. Накопление долга представляло собой далеко не лучший способ развития экономики, но все же это было предпочтительнее, чем использование того способа, посредством которого выбиралась из долгового кризиса первая республика.

Только искусное управление финансами, обеспеченное министром финансов бароном Жозефом Домиником Луи, позволило обойтись без очередного всплеска инфляции и без дефолта. Барону Луи, бывшему банкиру к моменту прихода на государственный пост было же далеко за шестьдесят. Роялисты не любили его, поскольку это был человек совершенно иного круга, с иными привычками и воззрениями.


1 Другой источник (уже использованный выше) приводит иные данные о размере наполеоновского долга - 80 млн. Понятно, что точность оценок для столь отдаленной эпохи не может быть большой. Но как бы то ни было, расхождение между этими данными не слишком велико.


264

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

Этим людям казалось, что он мыслил только бухгалтерскими терминами. Они говорили, будто вся хваленая премудрость барона состоит в следовании английским порядкам, и назвали его "персонификацией налогообложения и спекуляции" [430, с. 24].

Однако обойтись без барона режим Реставрации никак не мог. "Примитивное" следование английским порядкам было как раз тем, что и требовалось для оздоровления государственных финансов. Печальная история Людовика XVI, так и не сумевшего справиться с проблемами своего бюджета вплоть до самой революции, была еще свежа в памяти даже самых отъявленных роялистов.

Министр финансов добился существенного снижения государственных расходов, причем решать ему приходилось примерно те же проблемы, которые впоследствии были оставлены развалившейся империей - Советским Союзом - пореформенной России. В частности, была сильно сокращена чрезмерно разросшаяся при Наполеоне армия, хотя это сильно не нравилось офицерскому корпусу. Многие офицеры оказались переведены на половинное жалованье1. Подверглись сокращению также расходы на развитие экономики - на строительство дорог и осуществление общественных работ [430, с. 24].

Понимая, что доверие к государству как к заемщику возникнет лишь тогда, когда кредиторы смогут оценить его платежеспособность, Луи впервые в истории страны сделал бюджет прозрачным. Наполеон, несмотря на профессиональное ведение бюджета, никогда не дозволял заглядывать в него посторонним.


Вспомним печальную судьбу героя битвы при Ватерлоо полковника Понмерси, столь трогательно описанную в "Отверженных" Виктором Гюго. Бедствия наполеоновского офицера были элементом реальной жизни Франции эпохи Реставрации, и это, помимо всего прочего, силивало отторжение режима многими слоями общества.


265

ГОРАНШЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОАЮ1ИЯ

Именно при режиме Реставрации с финансами страны происходили многочисленные мелкие, но очень важные изменения, которые определяют цивилизованный характер бюджета. Финансы были поставлены под контроль депутатов, появились единые правила отчетности, и, наконец, были консолидированы в бюджет многочисленные и плохо контролируемые ранее внебюджетные фонды. В 30-е гг. преемники Луи стали составлять бюджет по статьям, не по министерствам (т.е. выделять конкретную сумму, скажем, на содержание полиции, не просто в распоряжение министра внутренних дел), ограничив тем самым произвол чиновников в использовании средств. Кроме того, Луи поддержал взятый еще Директорией и Наполеоном курс на повышение роли косвенных налогов. Их доля в государственных доходах постепенно стала даже более высокой, чем при старом режиме. К концу Июльской монархии сбор косвенных налогов почти вдвое превысил сбор прямых [62, с. 439-443].

Впрочем, период Реставрации был, скорее всего, периодом технического прорыва и спехов отдельных секторов хозяйства, не периодом стабильного экономического роста. Совокупные данные о развитии производства за тот период получить трудно из-за отсутствия достоверной статистики. Однако некоторые имеющиеся оценки позволяют сделать вывод, что экономика в целом не приобрела еще достаточного динамизма. Так, например, авторы кембриджской экономической истории полагают, что совокупный выпуск промышленной и сельскохозяйственной продукции в 1831 г. был таким же, как ив 1821 г. Масштабы строительства и проведения общественных работ, правда, с 1820 по 1825 г. резко возросли, однако затем наступил экономический спад, который был преодолен лишь в 30-е гг. [296, с. 292].

Причиной подобного положения дел мог стать сравнительно низкий ровень инвестиций. В 1815-1819 гг. в среднем лишь 8,2% национального продукта шло на инвестиционные цели, в 1820-1829 гг.- 10,7%. При Июльской монархии доля перевалила за 11%, а затем достигла 12,5% [296, с. 239]. Для сравнения отметим еще, что в современных быстро


266

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


растущих экономиках доля ВНП, идущего на инвестиции, бывает обычно раза в два выше, чем даже при Июльской монархии.

Вялость инвесторов в период Реставрации может объясняться разными причинами. Были среди них объективные, не преодоленные и впоследствии, но были и субъективные. Во-первых, политическая система, обеспечивающая господство зкого слоя аристократии, снижала веренность деловых кругов в стабильном будущем французской экономики. Во-вторых, активность правительства в плане заимствований приводила к так называемому эффекту вытеснения. Капиталы, которые могли бы стремиться в реальный сектор экономики, шли на кредитование бюджета, т.е. на непроизводительное использование (подробнее об эффекте вытеснения см.: [49, с. 154-161]). В-третьих, высокие таможенные пошлины, становленные на ввоз средств производства, резко величивали размеры капитала, необходимого для осуществления инвестиций, и затрудняли вложения во французскую экономику.

. Данхэм отмечал: "Исследование французской торговли, как внутренней, так и внешней, показывает, что издержки производства были слишком высоки" [, с. 388]. Протекционизм сыграл в этом существенную роль. С одной стороны, он косвенным образом препятствовал появлению на французском рынке более дешевых импортных товаров, стимулирующих перестройку отечественного производства. С другой же стороны,- сам непосредственно задерживал реконструкцию, ограничивая национальному капиталу доступ к необходимому сырью и оборудованию.

Например, издержки по добыче гля во Франции, как показывают сопоставления, были в большинстве случаев не выше, чем в Англии. Таможенные пошлины не требовались для защиты отечественного производителя. Но они, тем не менее, вводились, и единственным следствием этого мероприятия был общий рост цен, тормозивший использование гля во французской промышленности [, с. 394-395].

Правительство, скованное со всех сторон политическими ограничениями, не могло предпринять каких-либо серьезных


267 ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ


шагов в ту или иную сторону. Власть в словиях режима Реставрации опять была слабой, и если она не допускала такого беспорядка (в отличие от властей, сменявших друг друга в словиях революции), то не столько в силу собственных заслуг, сколько по причине того, что до поры до времени она просто находилась в более благоприятной ситуации.

Характер кризиса власти хорошо обрисовал еще в начале 20-х гг. известный историк и журналист, профессор Сорбонны Франсуа-Пьер Гизо, которому впоследствии, же в качестве фактического руководителя правительства, пришлось самому решать стоявшие перед страной экономические проблемы. Но в те годы он отмечал, что "министры не способны создать новую Францию, ибо в этом случае их друзья тут же восстали бы. Но они не осмелились бы и восстановить старый порядок, ибо боятся погибнуть от него" [36, с. 299]. Добавим к этому, что описанная Гизо ситуация очень напоминает ту, которая возникла в конце правления Михаила Горбачева, когда власть не могла решительно двинуться ни в ту сторону, в какую ее тянули сторонники реформ, ни туда, куда хотели бы стремиться представители нереформированной старой номенклатуры.

Таким образом, и при режиме Реставрации французская экономика смогла решить лишь часть стоявших перед ней проблем. Страна нуждалась в очередных переменах, которые стали постепенно осуществляться же после Июльской революции 1830 г., приведшей к власти короля Луи Филиппа Орлеанского, происходившего из младшей ветви царствовавшей династии.

ГРАЖДАНИН-КОРОЛЬ

Новый король был в отличие от последних Бурбонов человеком прагматичным и работоспособным, что явилось следствием тяжких жизненных испытаний, выпавших на его долю. Луи Филипп родился в 1773 г. и встретил революцию еще юношей.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


268


269


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Луи Филипп

Несмотря на столь высокое происхождение, его почти ничего не связывало со старым режимом. Поначалу казалось, что юному "красному герцогу" светит спешная карьера в рядах революционной армии. В 19 лет он был же генералом и героически сражался при Вальми. Но через год все изменилось. Луи Филипп сделал неправильный политический выбор и вынужден был отправиться в изгнание. Впрочем, останься он во Франции, ему пришлось бы ненамного тяжелее.

Дело было в том, что его отец стал во время Великой революции своеобразным народным кумиром (его бюст, как мы помним, носили по Парижу вместе с бюстом Неккера), в конечном счете отказавшимся от титула и принявшим имя Филипп Эгалите (равенство), что, впрочем, не помогло ему беречь свою голову от гильотины. В 1793 г. Луи Филипп одновременно стал герцогом Орлеанским (в связи с кончиной отца) и начал под именем мосье Шабо преподавать в швейцарском колледже математику и иностранные языки, чтобы заработать себе на жизнь [272, с. 15].

Своеобразный "популистский финт" отца (в свое время он голосовал как депутат Законодательного собрания за казнь Людовика XVI) имел самые неприятные последствия для сына, оказавшегося в словиях эмиграции парией среди французской аристократии. Это, впрочем, крепило его характер. Отторжение от аристократических слоев и необходимость зарабатывать на жизнь собственным трудом привили юному герцогу и генералу новые привычки, очень пригодившиеся впоследствии. Чисто буржуазный образ жизни стал для Луи


Филиппа совершенно нормальным. Даже детей своих он отдал читься в коллеж Генриха IV, где они сидели за соседними партами с детьми богатых буржуа.

Впрочем, это было позднее. А с 1800 г. Луи Филипп осел в Лондоне, где получил пенсию от английского правительства и тем самым несколько поправил свои финансовые дела. Постепенно он становился привлекателен для некоторой части французской эмиграции, понимавшей, что Бурбоны с их пер-тостью и непримиримостью являются не слишком желательной перспективой для Франции. Сторонники Луи Филиппа желали конституционной монархии, и герцог Орлеанский, с его мением выживать посредством компромиссов, как нельзя лучше подходил для роли монарха, чья воля ограничена законом.

В период Реставрации Луи Филипп не занимался политикой и не стремился к власти. Приведя в порядок запутанные дела своего отца, герцог приобрел в среде буржуазии репутацию неплохого дельца. Росли симпатии к нему и среди широких масс населения. Реконструировав Пале-Рояль, он открыл его сады для гуляющей парижской публики, салоны дворца стали заполнять представители буржуазии и либеральной интеллигенции [272, с. 16-20]. По вечерам же, когда во дворце не было никакого приема, супруга Луи Филиппа и юные принцессы сидели за столом и занимались шитьем [306, с. 103]. В очередной раз в судьбе Пале-Рояля удивительнейшим образом отразились все изменения, происходившие в жизни Франции.

Когда свершилась Июльская революция, Луи Филипп - этот не слишком рвавшийся к власти человек - оказался идеальным кандидатом на трон, довлетворявшим различных политических сил. Он согласился поцарствовать, но первым делом перевел все свое состояние на детей, чтобы не путать государственную казну с личными финансами.

К государственным средствам он относился так же бережно, как и ко своим. По оценке X. Коллингхэма Франция при Луи Филиппе была самой дешевой монархией Европы. Содержание королевского двора обходилось стране примерно в две трети той суммы, которая тратилась на содержание английской короны [306, с. 99].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


270


271


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Став королем, Луи Филипп не слишком сильно изменил привычный для буржу образ жизни. Восшествие на престол стало для него чем-то вроде повышения по службе - приятного, почетного, но также заставляющего больше работать. Получалось, что Луи Филипп как бы сделал неплохую карьеру, начав в молодости трудовую жизнь простым учителем и к 57 годам дослужившись до главы государства.

Король проводил большую часть времени в рабочем кабинете, иногда прогуливался по Парижу (впоследствии, когда на него стали готовить покушения, эти прогулки ради безопасности пришлось прекратить), дружески болтал с рабочими за стаканом вина, а доходы свои тем временем вкладывал в британские ценные бумаги [540, с. 146], хорошо понимая, что превратности судьбы изгоняли из Тюильри же многих правителей, экономика Англии за это время становилась все крепче и крепче.

Однажды во время встречи с британской королевой он поразил Викторию своей предусмотрительностью и практичностью, внезапно достав из кармана перочинный нож, для того чтобы очистить ей персик. "Не стоит дивляться,- заметил король,- в моей судьбе все опять может повториться" [306, с. 96]. И действительно, король скончался в Лондоне в 1850 г., через два года после того, как очередная революция переменила политический режим во Франции. Перед смертью он по-прежнему охотно общался с людьми, раздавая многочисленные интервью журналистам.

Луи Филиппу не удалось стать авторитарным лидером, который мог сосредоточить на себе любовь толпы. Поэт Ламар-тин говорил про него в свое время, что "Луи Филипп был во многих отношениях замечательным человеком - мный, трудолюбивый, осторожный, добрый, человечный, миролюбивый, но в то же время храбрый, хороший отец и образцовый супруг. Природа дала ему все качества, которые нужны королю, чтобы быть популярным, кроме одного - величия" (цит. по: [306, с. 106]). Примерно такую же характеристику дал французскому монарху и Виктор Гюго в романе "Отверженные".

В облике короля не было ничего королевского. Его полное лицо с отвисающими щеками вызывало у простонародья на-


смешки, и мальчишки частенько рисовали на стенах домов грушу в знак издевки над монархом'. Существует анекдот, согласно которому король, прогуливаясь как-то по Парижу, застал одного паренька как раз за подобным занятием. Луи Филипп не рассердился и дал ему монету со своим изображением, сказав при этом: "Посмотри, вот еще одна груша".

Король так и не смог стать символом нации, пробуждающим у людей гордость и самоуважение [272, с. 34]. Он оставался просто человеком. Сам себя он называл не королем Франции и Наварры, как было принято у Бурбонов, королем французов. В народе же его часто называли просто "гражданин-король". Это было демократично и вполне соответствовало духу нарождающейся эпохи. Однако страна нуждалась в лидере совершенно другого рода.

Луи Филипп не любил откровенного политического интриганства, хотя в конкретной ситуации Июльской монархии вынужден был действовать при помощи разного рода обходных маневров. Но такого рода действия, по всей видимости, не доставляли ему, в отличие от большинства политиков, особого довольствия. Король не читал французских газет, предпочитая "The Times", где неизменно находил похвалы своей внешней политике [306, с. 96]. Читать похвалы было приятно. Другим неизменно приятным делом стала для него реставрация архитектурных памятников. Ради этого король часто посещал свои загородные дворцы - Версаль и Фонтенбло [272, с. 33-34].

Экономическая политика короля-прагматика вполне соответствовала его биографии и образу жизни. Парламентская реформа снизила ценз и расширила число избирателей как раз настолько, чтобы ограничить роль старой аристократии, но не слишком сильно повысить политическое значение широких народных масс. К власти пришел наиболее созидательный класс того времени - буржуазия, правда, представленная в основном лишь высшим своим эшелоном - парижской


1 Впервые изображение лица короля, постепенно превращающегося в грушу, было дано в карикатуре одного французского художника еще в 1831 г. [216, с. 526-527].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

273

272


банковской элитой (la haute banque parisienne). Если применить к политической ситуации Франции терминологию, используемую в современной России, то можно сказать, что власть из рук реформаторской части старой номенклатуры перешла в руки олигархов.

К. Перье

Правительство страны впервые возглавил представитель деловых кругов - банкир Жак Лаффит,

некоторое время руководивший в период Реставрации Банком Франции, активно кредитовавший Людовика XV как из личных, так и из государственных средств [403, с. 105]. Затем его ориентиры изменились, и он сыграл немалую роль в Июльской революции. Лаффит также занял место барона Луи на посту министра финансов.

Однако новый глава правительства оказался не на высоте положения. Революция не желала останавливаться, в стране нарастали перманентные беспорядки, в экономике царила паника. Даже частный банк самого премьер-министра не избежал краха1. В этой ситуации от правительства требовалось в первую очередь становить абсолютный порядок. Лаффита сменил Казимир Перье - глава другого банкирского дома, человек решительный и твердый.


1 Любопытно, что, когда Лаффит же находился в оппозиции, он пытался занимать деньги для спасения своего бизнеса даже у Луи Филиппа, и добродушный король не отказывал ему [306, с. 99, 357].


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

На долю Перье выпала неблагодарная задача. Он подавлял беспорядки, фактически взяв на себя роль могильщика революции. Но самым главным было то, что именно Перье начал выстраивать новую, эффективно работающую государственную администрацию. Из коридоров власти странялись как отъявленные радикалы, не желавшие останавливать революцию, так и генералы, которые "во имя патриотизма" провоцировали все новые и новые беспорядки. При этом те представители старой администрации, которые продемонстрировали эффективность своей работы, например, барон Луи, вновь получали посты. Возникал новый бюрократический слой, в котором объединились и представители "реформированной номенклатуры", и представители буржуазии.

Перье действовал жестко, но предпочитал опираться не на штыки, на компромиссы с недовольными властью слоями населения. С подчиненными он бывал резок, порой даже груб. Такая манера обращения рапространялась даже на самого короля. Луи Филипп должен был мириться с правительством Перье, стараясь посредством своего добродушия придать отношениям фамильярный характер. Так, например, в частных беседах он мог подтрунивать над Перье, называя его Казимир Премьер (игра слов Perier-premier), но в целом король явно недолюбливал своего крутого главу правительства. Как тонко заметил ведущий исследователь эпохи Июльской монархии X. Коллингхэм, "Луи Филипп хотел иметь систему Перье, но без самого Перье" [306, с. 68].

В конечном счете король получил то, что хотел. Еще только вступая в свою должность, Перье предчувствовал, что служба плохо для него кончится. "Я покину министерство вперед ногами",- заметил он тогда [306, с. 59]. И действительно, в 1832 г. премьер-министр стал жертвой холеры, внезапно обрушившейся на Париж. Но, прежде чем йти в мир иной, Перье спел наладить работу государственного аппарата, улучшить сбор налогов, дисциплинировать армию, спокоить деловые круги. Успешное экономическое развитие Франции в эпоху Июльской монархии не было бы возможно без этой важной работы по стабилизации положения. В иных исторических условиях Перье сделал то же, что ранее сделал Наполеон.


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ

Жизнь во Франции постепенно входила в обычную колею. Излишний демократизм шел. Элита общества, хотя существенным образом расширившаяся и модернизировавшаяся, вновь отделилась от основной народной массы. Дамы света теперь же не могли внезапно обнаружить, что танцуют на приеме в королевском дворце со своим портным или сапожником, которые стали национальными гвардейцами и получили благодаря этому доступ в Тюильри [306, с. 103]. Словом, во Франции произошло примерно то же самое, что спустя более чем полтора столетия повторилось в ельцинской России, где за несколько лет образовалась новая элита, включившая в себя остатки осваивавшей иные подходы к жизни партийной номенклатуры, также высший слой бизнесменов и политиков, пришедших к власти на волне реформ.

Похожим образом обстояло дело и с экономикой. Несмотря на "успешный политический старт", качественных перемен в экономическом механизме Июльской монархии, по сравнению с периодом Реставрации, не произошло. Протекционизм во внешней торговле сохранился, ровень налогообложения - тоже. Июльская монархия стремилась адаптировать экономическую политику к требованиям хозяйственного развития страны, но многого так и не смогла сделать.

Таможенные тарифы удалось в какой-то мере приспособить к потребностям экономики. Во-первых, они в целом были несколько понижены. Так, если в период с 1827 по 1836 г. пошлины составляли в среднем 22,2% от стоимости импорта, то в следующее десятилетие - лишь 17,3%'. Во-вторых, в протекционизме стала прослеживаться определенная логика. Тарифы на сырье и материалы начали меньшаться (например, в 1836 г. были снижены пошлины на голь и хлопчатобумажную пряжу, в 1841 г.- на шерстяную пряжу), тарифы на изделия обрабатывающей промышленности - величиваться [303, с. 96-97]. Такой подход


1 Для сравнения отметим, что в современной международной экономике средний ровень промышленных тарифов составляет около 4% [75, с. 236].


стимулировал французских производителей делять больше внимания производству конечной продукции, используя для этого сравнительно более дешевые, чем прежде, сырье и материалы.

Но, несмотря на отдельные прогрессивные изменения, лоббистам время от времени давалось отвоевывать часть "потерянной территории". Некоторые сниженные тарифы возвращались вскоре на прежний ровень. Вводились даже абсолютные запреты на ввоз во Францию определенных видов товаров. Да это и не было дивительно, поскольку протекционизм, несмотря на прогрессивные веяния эпохи, пронизывал собой все сознание французского общества. Ведь даже Гизо - министр иностранных дел и фактический глава правительства 40-х гг.- отмечал в 1845 г., что он не принадлежит к числу


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


276


277


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



тех, кто считает, будто промышленность и торговлю следует подвергнуть всем превратностям неограниченной международной конкуренции [305, с. 74].

В это время в Центральной Европе же спешно функционировал Германский таможенный союз. В 1843 г. Луи Филипп и Гизо хотели создать таможенный союз с сильно развитой в хозяйственном отношении Бельгией (не столько, правда, с экономическими, сколько с политическими целями), но им пришлось отступить под давлением протекционистов [306, с. 353]. То, что было возможно в Германии, оказывалось совершенно нереализуемо во Франции.

Однако, несмотря на медленный прогресс в сфере либерализации экономики, у деловых кругов появилось больше веренности в будущем. Если при Реставрации их только терпели, понимая значение развития хозяйства для крепления государственной мощи и социальной стабильности, то Гизо открыто выдвинул лозунг "Обогащайтесь посредством труда и бережливости" [345, с. 69]'. Более того, в высшие эшелоны общества проникли наконец люди, которые при старом режиме принципиально исключались из общественной жизни. Представители haute banque, также крупнейшие судовладельцы Гавра, Бордо, Монпелье, хозяева ведущих хлопчатобумажных фабрик были кальвинистами [418, с. 410]. Из протестантских кругов вышел и сам Гизо, которого можно считать главным идеологом новой Франции.

Гизо видел в буржуазии цвет нации, был бежден, что именно она должна правлять обществом, и не считал при этом, будто подобная система отрезает широкие народные массы от управления государством. Он полагал, что "в обширном здании которое она (буржуазия.- Авт.) занимает в современном обществе, двери всегда открыты, и места хватит


1 Если быть точным, то Гизо призывал не к обогащению как таковому. В его словах не было никакого цинизма. Это был его ответ на требование предоставить право голоса тем слоям населения, которые были отделены от правления страной высоким имущественным цензом [306, с. 291].


для того, кто сумеет и захочет войти" (цит. по: [209, с. 64]). Важно лишь, чтобы личное стремление к спеху каждого сильного человека (кстати, именно такое стремление, по М. Веберу, отличает протестантов) дополнялось просвещением, о котором должно позаботиться общество.

Недаром сам Гизо, будучи в 30-е гг. еще министром просвещения, подготовил серьезную реформу народного образования. Ему виделось, что на этой основе буржуазия станет сильным, многочисленным и ответственным классом общества. Классом, которому можно будет доверить правление страной, не рискуя погрузиться в хаос. Думается, что подобный пор на просвещение является важнейшим словием постепенного превращения авторитарного общества, представляющего собой один из этапов на пути модернизации, в общество демократическое.

Помимо возрастания роли буржуазии большое значение для развития хозяйства имело и то, что по-прежнему продол-жался период сравнительно мирного развития. Франция не была вынуждена отвлекать свои ресурсы на ведение военных действий. Луи Филипп считал самого себя неким барьером против войны и беспорядков. Он, в частности, говорил австрийскому императору, что его миссия состоит в спасении Франции от жасов анархии и сохранении европейского мира [306, с. 106].

Примерно так же смотрел на вещи и Гизо, которого современники даже называли "Наполеоном мира" [209, с. 66]. "Поверьте мне, господа,- призывал он,- не будем говорить нашему отечеству о завоевании новых территорий, о великих войнах и о великом отмщении за прежние обиды. Пусть только Франция процветает, пусть она будет богатой, свободной, разумной и спокойной, и нам не придется жаловаться на недостаточность ее влияния в мире" [62, с. 376-377].

Именно Июльская монархия фактически сумела подхватить то знамя, под которым Наполеон на ранних этапах своего правления строил буржуазное общество. Более того, она сумела избежать той катастрофы, которой завершил свою деятельность ввязавшийся в бесконечные баталии и не слушавший мных людей император. Поэтому и результаты трудов


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


278


279


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Луи Филиппа были более значительными, чем результаты трудов Наполеона', хотя последний до сих пор имеет миллионы поклонников, первый за пределами Франции мало кому памятен, кроме специалистов.

В словиях внутренней и международной стабильности во Франции практически завершился промышленный переворот. Новая техника стала приносить свои плоды. В результате на протяжении всего периода Июльской монархии вплоть до кризиса конца 40-х гг. отмечался реальный экономический рост, правда, весьма меренный - не больше двух-трех процентов в год [296, с. 293; 303, с. 12; 540, с. 204]. С 1837 г. началось активное железнодорожное строительство, буквально преобразившее через некоторое время облик Франции. При Июльской монархии страна в конце концов получила реальные плоды своей многолетней борьбы со старым режимом.

Впрочем, у олигархического периода развития капитализма всегда есть одна не слишком приятная особенность - высокая степень коррупции и величение государственных расходов на цели, отражающие интересы деловой элиты. "Орлеанская монархия,- отмечал Д. Райт,- двоила расходы на общественные нужды: на армию, школы, сельское хозяйство, но больше всего на осуществление общественных работ: строительство каналов, шоссейных и железных дорог" [540, с. 204]. В результате государственный долг за этот период величился еще на 20% [348, с. 77].

Сам по себе долг опасности пока не представлял, поскольку его доля в национальном продукте благодаря экономическому росту не величивалась, да к тому же число кредиторов существенно расширилось за счет размещения примерно трети


В этом смысле символичным было то, что именно Луи Филипп, несмотря на свое происхождение из младшей ветви Бурбонов, перевез на родину с острова Святой Елены прах "узурпатора" Наполеона для захоронения в Доме инвалидов. Этот акт часто расценивается всего лишь как политический ход, хотя на самом деле действия Луи Филиппа полностью вытекали из всей логики осуществляемого им государственного и хозяйственного строительства.


государственных бумаг в провинции. Хуже было то, что государственные финансы все в большей степени использовались в интересах частных лиц, причем если при Бурбонах эмигранты лишь получали разовую компенсацию, то теперь перекачивание денег из бюджета превращалась в дело постоянное.

Правительство само использовало государственные заказы и концессии для привлечения на свою сторону группы влиятельных депутатов, необходимой для формирования парламентского большинства. В течение семи последних лет существования монархии фактический глава кабинета Гизо имел абсолютно лояльный парламент благодаря тому, что возвел подкуп в государственную систему. Так что российская Государственная Дума времен нашего олигархического капитализма была не более чем несколько измененной копией французской палаты.

Отдельные высокопоставленные чиновники повторяли действия правительства по становлению своеобразных контактов с депутатами и бизнесом, с той только разницей, что в обмен на заказы и концессии получали крупные взятки. Например, министр общественных работ с помощью военного министра продал за 100 тыс. франков концессию на соляные копи. Министра внутренних дел обвинили в предоставлении привилегии на открытие оперного театра [62, с. 377].

О всеобщей коррумпированности парламентариев знала вся страна. Показательна в этом отношении карикатура конца 40-х гг.: на ней изображены депутаты, вооруженные толстыми шлангами, по которым перекачиваются деньги [216, с. 529].

Удивительно то, что сам Гизо - главный организатор и теоретик данной системы, в отличие от ведущих деятелей эпохи Директории, полностью погрязших во взяточничестве, абсолютно не был лично заинтересован в распространении коррупции. Он покинул государственную службу, имея гораздо меньше денег, чем в тот момент, когда впервые занял правительственную должность. Он не имел никаких наград и прочих видов поощрений, но при этом активно стимулировал подкуп других [306, с. 290].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


280


281


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕЕЮЛЮЦИЯ



Специфика стратегии, избранной Гизо, объяснялась как особенностями личности самого политика, так и характерными чертами той ситуации, в которой находилась Франция. Гизо был холодным, жестким протестантом, основывающим все свои действия не на чувствах и эмоциях, на логике, причинности, меренности. Его не слишком любили, как и самого Луи Филиппа. Но нелюбовь общества не должна была стать причиной слабости государства, и так же неоднократно страдавшего за последние десятилетия от бессилия сменявших друг друга правительств. Следовательно, на долю Гизо оставалась интрига в качестве единственного возможного средства правления обществом и осуществления прогрессивных преобразований в том виде, как он их понимал1. Будучи бежден в моральности основной поставленной им цели, Гизо же не колебался в частностях. Король, воспитанный в иных традициях, во многом не сходился во взглядах со своим министром, но их сближало общее понимание задач текущего момента.

Еще одной характерной чертой, выделявшей из общей массы политиков именно Гизо, было его ораторское искусство. Речи министра всегда отличались энергией, куражом, уверенностью в провозглашаемой им стратегии, и это сильно контрастировало с его реальной политикой, где прямоты и напора было слишком мало. Он всегда рисовал перед слушателями позитивную перспективу, заряжая их оптимизмом, причем сам министр при этом мог придерживаться значительно более пессимистических взглядов на реальный ход событий [306, с. 290-291].

Политика маневрирования, осуществлявшаяся Гизо, далеко не всегда давала именно те результаты, к которым стремился министр. Так, например, государственное вмешательство в процесс экономического развития оказывало весьма противоречивое воздействие не только на политическую сфе-


1 "...Я не считаю, что в этой способности власти привлекать на свою сторону нужных ей людей всё есть коррупция",- отмечал Гизо еще в начале 20-х гг., как бы разъясняя свою будущую стратегию, осуществленную после прихода к власти [36, с. 413].


ру, но и на хозяйственную. Это наглядно проявилось в железнодорожном строительстве.

Значение железнодорожного строительства во Франции трудно переоценить. Это было не просто развитие отдельной отрасли экономики: фактически речь шла о создании национального рынка, следовательно, о возможности индустриализации в целом. Как отмечал Ф. Бродель, "до появления железных дорог Франция не представляла собой настоящего национального рынка" [19, с. 227].

Но создание разветвленной сети железных дорог - дело дорогостоящее. Никогда раньше французский капитал не сталкивался с потребностью мобилизации такого большого объема финансовых средств. Первые пять лет строительства не принесли значительных результатов, поскольку бизнес не мог добыть достаточного объема капитала. Хотя деньги в стране имелись, финансовые инструменты, позволяющие аккумулировать капитал, еще не было создано.

Банковская система во Франции существенно отличалась от банковской системы соседней Англии и от систем, которые характерны для современного развитого капитализма. Немногочисленные банки работали с государственным долгом, кредитовали крупные торговые и валютные операции, т.е. выбирали себе наиболее доступные и сладкие куски из хозяйственного "пирога". Но они не способны были аккумулировать значительные по объему капиталы и направить их в реальный сектор экономики.

Более того, коммерческие банки были в основном сосредоточены в Париже, в меньшей степени - в ряде крупных провинциальных центров. Но основная часть страны вообще не имела еще представления, что такое банк, и соответственно не доверяла финансовому посреднику свои сбережения. В обороте были практически только металлические деньги. Банк Франции прибегал к эмиссии банкнот. Но масштаб ее был очень ограничен, поскольку у всех в памяти еще стояли страшные бедствия минувших инфляции, вызванных неумеренной бумажно-денежной эмиссией. Серьезного воздействия на развитие железнодорожного строительства кредиты Банка Франции оказать не могли [398, с. 76].


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


282


283


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Прекрасную художественную картину банковской системы Франции дал Оноре де Бальзак в повести "Банкирский дом Нусингена", написанной в эпоху расцвета Июльской монархии. Нусинген - эльзасец, сын еврея, говорящий по-французски с жасающим акцентом - во многом еще похож на Гобсека. Он не созидатель, не кредитор реального сектора экономики. Он всего лишь занимается перекладыванием чужих денег в свой карман, но масштабы его авантюр же совершенно иные.

Нусинген - же не тихий, забившийся в гол живоглот, способный лишь тайком радоваться своей власти над людьми. Он - барон, аристократ-нувориш, командор ордена Почетного легиона. Он - хозяин жизни, начинающий оказывать влияние на власть. "Его банк - небольшое министерство; сюда входят государственные поставки, вина, шерсть, индиго - словом все, на чем можно нажиться. Он гений всеобъемлющий. Этот финансовый кит готов продать депутатов правительству и греков - туркам". Но основой финансовой империи являются спекуляции - в том числе и откровенно мошеннические, основанные на ложных банкротствах. Одним словом, это был не столько банк в нашем понимании этого слова, сколько финансовая компания, отыскивающая для своего обогащения лазейки в законодательстве.

Осознав стоявшие перед экономикой финансовые проблемы, Июльская монархия попыталась решить их традиционным для Франции путем - силением государственного вмешательства. Альтернатива этому пути, как мы видим далее, была. Но монархия не стремилась стимулировать создание развитой финансовой системы, возможно, опасаясь по старой памяти всяких манипуляций с неполноценными деньгами, возможно, просто не имея сил и желания подрывать монопольное положение господствующей банковской элиты (это даже более вероятно).

Первые попытки государственного регулирования железнодорожного строительства были предприняты еще в 1837 г. Однако экономика сразу же стала жертвой бурных политических страстей, раздиравших элиту общества. Правительства в тот момент постоянно менялись, интрига следовала за


интригой. В итоге законодательство, которое должно было стать базой для эффективного и быстрого железнодорожного строительства, на практике стало орудием в руках враждующих группировок. В частности, в период с 1837 по 1840 г., когда шла борьба за власть между Гизо и Тьером, законодательство менялось лишь для того, чтобы одна сторона смогла одержать политическую победу над другой.

Например, в 1837 г. правительство представило в парламент законопроект, согласно которому первые шесть крупных дорог должны были строиться преимущественно частными компаниями. Этот законопроект был в конечном счете провален депутатами. На следующий год другой правящий кабинет разработал нормативный документ, предусматривающий, что основная роль в железнодорожном строительстве остается за государством. Но и на этот раз оппозиция воспользовалась имеющимися в ее руках возможностями политического маневрирования для того, чтобы отвергнуть исходящую от противников законодательную инициативу [, с. 71 ].

Отсутствие нормативной базы явно тормозило развитие этого важнейшего направления предпринимательства. Свободы действий у бизнеса не было, поскольку строительство как минимум пиралось в проблему отвода земель под будущие магистрали. Но и четких правил, по которым предприниматель мог бы сотрудничать с государством, не было тоже. По оценке А. Данхэма, в период с 1835 по 1842 г. государственная политика вытеснила из железнодорожного бизнеса часть капиталов, потенциально готовых работать в данной сфере [, с. 70].


11 июня 1842 г. был принят закон, согласно которому частный сектор и государство объединяли свои силия в строительстве железных дорог. Правительство определяло, где должны проходить эти дороги, и выделяло земли под будущие магистрали. Местные власти должны были покрывать за свой счет две трети издержек по строительству, а также создавать необходимую инфраструктуру - мосты, тоннели и т.д. На долю частных компаний выпало обеспечивать строительство самой дороги - поставлять рельсы, станционное оборудование, подвижной состав и рабочую силу.


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


284


285


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



Получить построенные объекты в собственность частник не мог. Все строительство велось исключительно по принципу концессии, причем единого, заранее становленного для всех срока концессии не существовало. Он определялся для каждого конкретного случая, что, естественно, резко повышало роль чиновничества и содействовало развитию коррупции. Более того, государство оставляло за собой право устанавливать тарифы на проезд пассажиров и перевозку грузов, также осуществлять контроль за безопасностью движения [305, с. 145-146].

На некоторых линиях, не вызывавших особого интереса у частных компаний, правительство брало на себя дополнительную финансовую нагрузку в надежде на то, что рано или поздно бизнес все же подключится к осуществлению работ. Таким образом, бюджетные затраты возрастали, рыночная целесообразность строительства многих объектов оставалась весьма сомнительной.

На протяжении пяти последующих лет развитие данного вида бизнеса шло, тем не менее, ускоренными темпами, что, в свою очередь, величило спрос на продукцию металлургии и машиностроения. Французская экономика бурно развивалась. Однако по мере того, как компании, строящие железные дороги, все тверже становились на ноги, правительство начинало за свои деньги требовать от бизнесменов слишком больших "удовольствий".

Финансирование сокращалось, что было связано в значительной степени с недовольством местных властей слишком большой нагрузкой, возложенной на их плечи. Одновременно начинали занижаться регулируемые правительством тарифы на перевозки. На фоне некоторого роста цен, зарплаты и банковского процента, характерного для периода промышленного подъема, ограничение тарифов становилось для железнодорожных компаний все более опасным. А тут еще правительство требовало строить то в одном, то в другом месте незапланированные ответвления дорог, причем проекты таких веток часто рождались без всяких серьезных обоснований во время политических дискуссий. Трудности с финансированием строительства стали появляться все чаще и чаще. Наконец,


правительство стало сокращать срок, на который предоставляло концессии для строительства (видимо для того, чтобы постоянно держать бизнес "на крючке"), и уверенность предпринимателей в завтрашнем дне существенно снизилась.

В 1846 г. экономисты стали говорить о том, что железнодорожный бизнес; на котором, в первую очередь, держался промышленный подъем, вот-вот станет быточным. Но правительство не обратило внимания на надвигающийся кризис, что в конечном счете и привело к краху. Как только было вынужденно приостановлено строительство линии "Париж-Лион", начался массовый сброс акций, и экономика рухнула. Как отмечал Т. Кэмп, "в этот период железнодорожное строительство так и не смогло пробудить Францию от дремоты, в отличие от Германии" [397, с. 128].

С 1848 по 1850 г. не было востребовано ни одной концессии на строительство новых дорог. Соответственно резко снизился спрос на рельсы (в 1848 г.- в два раза, в 1850г.- еще в два раза), на металл, на голь. Под грузом невозвращенных кредитов лопнул крупнейший в стране Торгово-промышленный банк, основанный на заре Июльской монархии. Величина всего акционерного капитала страны сократилась примерно на треть. Трудящиеся лишились своих мест, и в одном лишь Париже насчитывалось около 100 тыс. безработных [112, с. 34-62].

Страна вступила в острейший экономический кризис. Конечно, периодические кризисы представляют собой вполне естественное явление для рыночного хозяйства. Они являются своеобразным механизмом осуществления структурной перестройки, заставляя бизнес обновлять капитал и вводить новые методы производства. В этом смысле ничего необычного в событиях конца 40-х гг. не было.

Однако следует все же честь, что Франция вошла в кризис, по сути дела, так и не начав по-настоящему широкомасштабное железнодорожное строительство, т.е. явно не исчерпав тот технический потенциал, который имелся в обществе к концу 40-х гг. Это свидетельствовало, что страна еще не создала достаточных предпосылок для нормального экономического развития, оставаясь частично в плену старых,


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


286


287


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



докапиталистических подходов к хозяйствованию. Судорожные попытки правительства заткнуть зияющие дыры в системе частнокапиталистического долгосрочного финансирования провалились, других же способов решения проблемы строительства железных дорог у бизнеса не было.

К концу Июльской монархии Франция имела как явные хозяйственные спехи, так и не менее явные неудачи. Результатом подобного противоречивого развития страны стало весьма противоречивое состояние социальной сферы.

С одной стороны, экономический рост начал приносить свои плоды не только буржуазии, но и народу. Судя по данным обследования парижской промышленности, осуществленного в 1847 г., заработная плата за предшествовавшие двадцать лет величилась на 10%. Кроме того, рабочие выигрывали от того, что за эти годы цены снизились в среднем на 13%. В 40-х гг. начала сокращаться продолжительность рабочего дня. Нищета былых времен исчезла, у людей даже стали появляться накопления, и по всей стране распространилась широкая сеть сберегательных касс, в которых стали хранить свои деньги рядовые вкладчики [62, с, 422, 433].

Однако с другой стороны, рост доходов населения все же отставал от темпов экономического роста и от темпов роста доходов олигархии. Кроме того, на заработках значительной доли неквалифицированных работников и малоземельных крестьян позитивные явления вообще не сказывались. Недаром в конце 40-х гг., когда вдобавок ко всему разразилась безработица, примерно четверть миллиона французов - больше, чем когда-либо раньше - отправились в эмиграцию [540, с. 204].

Режим, с самого начала бывший незаконнорожденным в глазах многих французов, желавших то ли значительного расширения демократии, то ли становления твердой авторитарной власти [306, с. 109], становился по мере своего старения все менее популярен в широких слоях населения. Политический и экономический кризис конца 40-х гг. поставил крест на Июльской монархии, так и не сумевшей решить проблему перехода к стойчивому экономическому росту. Завершающая стадия становления французской экономики пришлась же


на годы правления императора Наполеона, которому надо было решить сложнейшую задачу: вывести правительство из-под прямой зависимости от буржуазии и осуществить насущные экономические реформы, не дарившись при этом в губящий рыночное хозяйство популизм.

ПОРЯДОК И ПРОГРЕСС

Наполеон, несмотря на ту не слишком хорошую репутацию, которая осталась после его смерти и развала Второй империи, был человеком далеко не ординарным. Формально мы не можем сравнить его деятельность с деятельностью Наполеона I по масштабам экономических преобразований и по той интенсивности, с которой великий император занимался "перетряской" Европы. Но один очень важный момент сближает историческую роль основателей Первой и Второй французских империй. Оба внесли в хозяйственное развитие возглавляемого ими государства заметный личный вклад. Оба перекраивали экономику не только в том направлении, которое задавалось велением времени, но и в том, которое именно им виделось крайне важным. Более того, с высоты современных знаний можно сказать, что "Наполеон малый" смотрел на мир значительно трезвее, нежели "Наполеон великий".

Луи Наполеон родился в 1808 г. Он был сыном Луи, младшего брата великого императора (Наполеон поставил его к тому времени на "должность" голландского короля), и Гортензии Богарне - дочери императрицы Жозефины от первого брака.

Будущий правитель Франции рос после падения империи в эмиграции, в Аугсбурге. чился в военной академии в Швейцарии. Он был невысок, но энергичен и спортивен. Все детство Луи Наполеона прошло под знаком поклонения Наполеону I, и думается, в этом поклонении мальчик был вполне искренним. Когда с острова Святой Елены пришло трагическое известие о кончине императора, 13-летний Луи написал матери: "Если я


ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


288


289


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



в чем-либо ошибаюсь, то думаю об этом великом человеке и ощущаю, как его голос внутри меня говорит: "Неси достойно имя Наполеона"" [331, с. 14].

Наполеон

Его манера поведения в эмиграции качественным образом отличалась от той, которую ранее демонстрировал Луи Филипп. Еще задолго до того, как появились реальные шансы вернуться со славой во Францию, Наполеон стал серьезно работать над своим политическим будущим. Дважды он пытался организовать государственный переворот, но оба раза оказывался в тюрьме (в первый раз его выслали из Франции в США, во второй - он бежал из заключения).

В свободное от переворотов время Наполеон жил сначала в Швейцарии, затем в Лондоне, где тогда находили приют эмигранты самых разных мастей. Будущий император вставал в шесть тра и - за исключением времени дневной верховой поездки, также вечерних светских дел - непрерывно работал, читая политическую и экономическую литературу, занимаясь исследованиями.

Еще в 1832 г. Наполеон написал книгу "Политические мечты", где вчерне была представлена конституционная система, введенная позднее во Франции: три власти, поддерживающие равновесие, должны были стать основой государства - народ, законодатели и император [216, с. 536]. Летом 1839 г. он опубликовал книгу "Наполеоновские идеи", в которой император был представлен не просто как полководец, как крупный социальный реформатор, вынужденный частвовать в военных кампаниях, навязанных ему врагами. Во Франции эта книга стала бестселлером [331, с. 38]. Меньше чем через десять лет после ее публикации сорокалетний принц Луи Наполеон смог попробовать на практике реализовать "заветы" великого предка.


В декабре 1848 г. элита молодой французской республики, совсем недавно созданной на развалинах Июльской монархии, оказалась совершенно шокирована. Провозгласив всеобщее избирательное право, отцы демократии вправе были ожидать, что на президентских выборах французы отдадут голоса за одного из лучших представителей народа, за того, кто стоял у истоков его свободы. Лучшими из лучших были свободолюбивый поэт, гордость Франции Альфонс де Ламартин, журналист и социалист, друг народа Александр Огюст Ледрю-Роллен, также генерал, твердой рукой пресекший нарождавшуюся в Париже смуту,- Луи Эжен Ка-веньяк.

Словом, кандидаты в президенты имелись на любой вкус. Однако все вместе они не набрали и половины голосов, отданных избирателями за человека, абсолютно ничего не сделавшего для революции, да и вообще до недавнего времени не проживавшего во Франции. Но звали этого человека Луи Наполеон, и был он племянником великого императора, одна лишь память о котором делала наследника славного имени несоизмеримо более привлекательным для толпы, нежели все остальные кандидаты.

Они создавали республику, он возрождал героическую империю. Они апеллировали к разуму, он взывал к чувствам. Они предлагали идеи, он порождал любовь. Ту самую любовь, которой же не нужны ни разум, ни идеи, ни оптимальное государственное устройство. Ту самую любовь, которая лежит в основе авторитарной системы правления и позволяет вождю делать с народом все, что ему годно... Во всяком случае, до тех пор пока вождь способен вызывать это чувство.

И вот Наполеон приступил к действиям. Как мы знаем, период Реставрации был периодом максимально возможного странения государства от каких-либо реформаторских действий. Экономика развивалась за счет того, что ей не мешали реализовывать свой естественный потенциал. Июльская монархия проводила более экспансионистскую экономическую политику, чем Бурбоны. Однако и она не ставила своей целью пойти хоть немного против доминирующих в элите общества



ДМИТРИЙ ТРАВИН, ОТАР МАРГАНИЯ


290


291


ФРАНЦИЯ: ПЕРМАНЕНТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ



настроений. Луи Наполеон поставил перед собой именно такую цель. Вновь авторитарная власть принялась разгребать завалы, оставленные ей недостаточно свободными в своих административно-хозяйственных действиях предшественниками.

На рубеже 40-50-х гг. на пути социально-экономического развития Франции об