Фрейде Ф. В. Бассин и М. Г. Ярошевский

Вид материалаЛекции
Подобный материал:
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   61

страха. Что это значит, мы узнаем еще в другой связи. Если в более поздние годы у человека

развивается невроз, то при помощи анализа он раскрывается как прямое продолжение того,

возможно, неясного, лишь намечавшегося детского заболевания. Но, как сказано, бывают

случаи, когда эта детская нервозность без всякого перерыва переходит в болезнь, длящуюся

всю жизнь. Несколько примеров детских неврозов мы имели возможность анализировать на

самом ребенке - в актуальном состоянии; но гораздо чаще нам приходилось довольствоваться

тем, что заболевший в зрелом возрасте давал возможность дополнительно познакомиться с его

детским неврозом, при этом мы не могли не учитывать определенных поправок и

предосторожностей.

Во-вторых, нужно сказать, что было бы непонятно, почему либидо постоянно

возвращается к временам детства, если там ничего нет, что могло бы его привлекать. Фиксация,

которую мы предполагаем в отдельных точках развития, имеет содержание только в том случае,

если мы допустим, что в нее вложено определенное количество либидозной энергии. Наконец, я

могу вам напомнить, что здесь между интенсивностью и патогенным значением инфантильных

и более поздних переживаний имеется сходное отношение дополнения, как в уже ранее

изученных нами рядах. Есть случаи, в которых причина заболевания кроется главным образом в

сексуальных переживаниях детства, когда эти впечатления оказывают несомненно

травматическое действие и не нуждаются ни в какой другой поддержке, кроме той, которую им

предоставляет обычная незавершенная конституция. Наряду с ними бывают другие случаи, в

которых весь акцент падает на более поздние конфликты, а выступление в анализе на первый

план детских впечатлений кажется исключительно результатом регрессии; следовательно,

встречаются крайние случаи <задержки развития> и <регрессии>, а между ними - любая

степень взаимодействия обоих факторов.

Эти отношения представляют определенный интерес для педагогики, которая ставит

своей задачей предупреждение неврозов благодаря своевременному вмешательству в

сексуальное развитие ребенка. Пока внимание направлено преимущественно на детские

сексуальные переживания, считается, что для профилактики нервных заболеваний все сделано,

если позаботиться о том, чтобы задержать это развитие и избавить ребенка от такого рода

переживаний. Но мы уже знаем, что условия, являющиеся причиной неврозов, сложны и на них

нельзя оказать всестороннего влияния, учитывая один-единственный фактор. Строгая охрана

детства теряет свою ценность, потому что она бессильна против конституционального фактора;

кроме того, ее труднее осуществить, чем представляют себе воспитатели, и она влечет за собой

две опасности, которые нельзя недооценивать: одна достигает слишком многого, а именно

создает благоприятные условия для впоследствии вредного чрезмерного сексуального

вытеснения, и ребенок попадает в жизнь неспособным к сопротивлению ожидающему его

штурму сексуальных требований в период половой зрелости. Так что остается весьма и весьма

сомнительным, насколько полезной может быть профилактика детства, и не обещает ли другая

установка по отношению к действительности лучших перспектив для предупреждения

неврозов.

А теперь вернемся к симптомам. Итак, они создают замещение несостоявшемуся

удовлетворению благодаря регрессии либидо к более ранним периодам, с чем неразрывно

связан возврат на более ранние ступени развития выбора объектов или организации. Мы уже

раньше слышали, что невротик застревает где-то в своем прошлом; теперь мы знаем, что это

период прошлого, когда его либидо не было лишено удовлетворения, когда он был счастлив.

Он так долго исследует историю своей жизни, пока не находит такое время - пусть даже

период своего младенчества - каким он вспоминает или представляет его себе по более

поздним побуждениям. Симптом каким-то образом повторяет тот вид раннего детского

удовлетворения, искаженного вызванной конфликтом цензурой, обращенного, как правило, к

ощущению страдания и смешанного с элементами, послужившими поводом для заболевания.

Тот вид удовлетворения, который приносит симптом, имеет в себе много странного. Мы не

обращаем внимания на то, что оно остается неизвестным для лица, которое ощушает это

мнимое удовлетворение скорее как страдание и жалуется на него. Это превращение относится к

психическому конфликту, под давлением которого и должен образоваться симптом. То, что

было когда-то для индивида удовлетворением, сегодня должно вызывать его сопротивление или

отвращение. Нам известен незначительный но поучительный пример такого изменения

ощущений. Тот же ребенок, который с жадностью сосал молоко из материнской груди,

несколько лет спустя обычно выражает сильное отвращение к молоку, преодолеть которое

воспитателям достаточно трудно. Отвращение усиливается, если молоко или смешанный с ним

напиток покрыт пенкой. Видимо, нельзя отрицать то, что пенка вызывает воспоминание о столь

желанной некогда материнской груди. Между ними лежит переживание отлучения,

подействовавшее травматически.

Есть еще кое-что другое, что кажется нам странным и непонятным в симптомах как

средствах либидозного удовлетворения. Они не напоминают нам ничего такого, от чего мы в

нормальных условиях обычно ждем удовлетворения. Они в большинстве случаев игнорируют

объект и отказываются тем самым от связи с внешней реальностью. Мы понимаем это как

следствие отхода от принципа реальности и возврат к принципу удовольствия. Но это также

возврат к некоторому виду расширенного аутоэротизма, который предоставлял сексуальному

влечению первое удовлетворение. Оно ставит на место изменения внешнего мира изменение

тела, т. е. внутреннюю акцию вместо внешней, приспособление вместо действия, что опять

соответствует чрезвычайно важной в филогенетическом отношении регрессии. Мы поймем это

только в связи с новым явлением, которое нам еще предстоит узнать из аналитических

исследований образования симптомов. Далее мы припомним, что при образовании симптомов

действовали те же процессы бессознательного, что и при образовании сновидений,- сгущение

и смещение. Симптом, как и сновидение, изображает что-то исполненным, дает удовлетворение

по типу инфантильного, но из-за предельного сгущения это удовлетворение может быть

сведено к одному-единственному ощущению или иннервации, ограничиться в результате

крайнего смещения одной маленькой деталью всего либидозного комплекса. Неудивительно,

что даже мы нередко испытываем трудности при распознании предполагаемого в симптоме и

всегда подтверждающегося либидозного удовлетворения.

Я предупреждал вас, что нам предстоит узнать еще кое-что новое;

это действительно нечто поразительное и смущающее. Вы знаете, что посредством

анализа, отталкиваясь от симптомов, мы познакомились с инфантильными переживаниями, на

которых фиксировано либидо и из которых создаются симптомы. И вот поразительно то, что

эти инфантильные сцены не всегда верны. Да-да, в большинстве случаев они не верны, а в

отдельных случаях находятся в прямой противоположности к исторической правде. Вы видите,

что это открытие, как никакое другое, способно дискредитировать или анализ, приведший к

такому результату, или больных, на высказываниях которых построен анализ, как и все

понимание неврозов. А кроме того, есть еще нечто весьма смущающее. Если бы вскрытые

анализом инфантильные переживания были всегда реальными, у нас было бы чувство, что мы

стоим на твердой почве, если бы они всегда оказывались поддельными, разоблачались бы как

вымыслы, фантазии больных, то нам нужно было бы покинуть эту колеблющуюся почву и

искать спасения на другой. Но ни то, ни другое не соответствует истине, а положение дел

таково, что сконструированные или восстановленные в воспоминаниях при анализе детские

переживания один раз бесспорно лживы, другой раз столь же несомненно правильны, а в

большинстве случаев представляют собой смесь истины и лжи. Так что симптомы изображают

то действительно происходившие переживания, которым можно приписать влияние на

фиксацию либидо, то фантазии больного, которым, естественно, эта этиологическая роль

совершенно не присуща. В этом трудно разобраться. Первую точку опоры мы, может быть,

найдем в сходном открытии, что именно отдельные детские воспоминания, которые люди

сознательно хранили в себе издавна до всякого анализа, тоже могут быть ложными или, могут

по крайней мере, сочетать достаточно истины и лжи. Доказательство неправильности в этом

случае редко встречает трудности, и мы имеем по меньшей мере лишь одно утешение, что в

этом разочаровании виноват не анализ, а каким-то образом больные.

По некоторым размышлениям мы легко поймем, что нас так смущает в этом положении

вещей. Это недооценка реальности, пренебрежение различием между ней е фантазией. Мы

готовы уже оскорбиться тем, что больной занимал нас вымышленными историями.

Действительность кажется нам чем-то бесконечно отличным от вымысла и заслуживающим

совершенно иной оценки. Впрочем, такой же точки зрения в своем нормальном мышлении

придерживается и больной. Когда он приводит материал, который ведет от симптомов к

ситуациям желания, построенным по образцу детских переживаний, мы сначала, правда,

сомневаемся, идет ли речь о действительности или о фантазии. Позднее на основании

определенных признаков мы можем принять решение по этому поводу, и перед нами встает

задача ознакомить с ним и больного. При этом дело никогда не обходится без затруднений.

Если мы с самого начала открываем ему, что теперь он собирается показать фантазии,

которыми окутал свою историю детства, как всякий народ сказаниями свой забытый

доисторический период, то мы замечаем, что у него нежелательным образом вдруг понижается

интерес к продолжению темы. Он тоже хочет знать действительность и презирает всякие

<фантазии>. Если же мы до окончания этой части работы предоставим ему верить, что заняты

изучением реальных событий его детских лет, то рискуем, что позднее он упрекнет нас в

ошибке и высмеет за наше кажущееся легковерие. Он долго не может понять наше

предложение поставить наравне фантазию и действительность и не заботиться сначала о том,

представляют ли собой детские переживания, которые нужно выяснить, то или другое. И все-

таки это, очевидно, единственно правильная точка зрения на эти душевные продукты. И они

имеют характер реальности; остается факт, что больной создал себе такие фантазии, и этот факт

имеет для его невроза вряд ли меньшее значение, чем если бы он действительно пережил

содержание этих фантазий. Эти фантазии обладают психической реальностью в

противоположность материальной, и мы постепенно научаемся понимать, что в мире неврозов

решающей является психическая реальность.

Среди обстоятельств, всегда повторяющихся в юношеской истории невротиков и, по-

видимому, почти всегда имеющих место, некоторые приобретают особую важность, и поэтому

я считаю, что их следует особо выделить из других. В качестве примеров такого рода я приведу

следующие факты: наблюдение полового сношения родителей, совращение взрослым лицом и

угрозу кастрацией. Было бы большой ошибкой полагать, что они никогда не имеют

материальной реальности; \наоборот, ее часто можно с несомненностью доказать при

расспросах старших родственников.. Так, например, вовсе не редкость, что маленькому

мальчику, который начинает неприлично играть со своим членом и еще не знает, что такое

занятие нужно скрывать, родители или ухаживающие за детьми грозят отрезать член или

грешную руку. При расспросах родители часто сознаются в этом, так как полагают, что таким

запугиванием делали что-то целесообразное; у некоторых остается точное, сознательное

воспоминание об этой угрозе, особенно в том случае, если она была сделана в более поздние

годы. Если угрозу высказывает мать или другое лицо женского пола, то ее исполнение они

перекладывают на отца или врача. В знаменитом Степке-растрепке франкфуртского педиатра

Гофмана, обязанного своей популярностью именно пониманию сексуальных и других-

комплексов детского возраста, вы найдете кастрацию смягченной, замененной отрезанием

большого пальца в наказание за упрямое сосание. Но в высшей степени невероятно, чтобы

детям так часто грозили кастрацией, как это обнаруживается в анализах невротиков. Нам

достаточно понимания того, что такую угрозу ребенок соединяет в фантазии на. основании

намеков, с помощью знания, что аутоэротическое удовлетворение запрещено, и под

впечатлением своего открытия женских гениталий. Точно так же никоим образом не

исключено, что маленький ребенок, пока у него не допускают понимания и памяти, и не только

в пролетарских семьях, становится свидетелем полового акта родителей или других взрослых, и

нельзя отказаться от мысли, что впоследствии ребенок может понять это впечатление и

реагировать на него. Если же это сношение описывается с самыми подробными деталями,

представляющими трудности для наблюдения, или если оно оказывается сношением сзади,

more ferarum*, как это часто бывает, то не остается никакого сомнения в причастности этой

фантазии к наблюдению за сношением животных (собак) и в мотивировке ее

неудовлетворенной страстью к подглядыванию ребенка в годы половой зрелости. Высшим

достижением такого рода является фантазия о наблюдении полового акта родителей во время

пребывания в материнской утробе еще до рождения. Особый интерес представляет собой

фантазия о совращении, потому что слишком часто это не фантазия, а реальное воспоминание.

Но к счастью, оно все же не так часто реально, как это могло бы сначала показаться по

результатам анализа. Совращение старшими детьми или детьми того же возраста случается все

еще чаще, чем взрослыми, и если у девушек, рассказывающих о таком событии в истории

своего детства, соблазните-

------------------------------------------------------

* Подобно животным (лат.).-Примеч. ред. перевода.

------------------------------------------------------

лем довольно часто выступает отец, то ни фантастическая природа этого обвинения, ни

вызывающий его мотив не подлежат никакому сомнению. Фантазией совращения, когда

никакого совращения не было, ребенок, как правило, прикрывает аутоэротический период

своей сексуальной деятельности. Он избавляет себя от стыда за мастурбацию, перенося в

фантазии желанный объект на эти самые ранние времена. Не думайте, впрочем, что

использование ребенка как сексуального объекта его ближайшими родственниками мужского

пола относится непременно к области фантазии. Многие аналитики лечили случаи, в которых

такие отношения были реальны и могли быть с несомненностью установлены; только и тогда

они относились к более поздним детским годам, а были перенесены в более ранние.

Возникает впечатление, что такие события в детстве каким-то образом требуются, с

железной необходимостью входят в состав невроза. Имеются они в реальности - хорошо; если

реальность отказывает в них, то они составляются из намеков и дополняются фантазией.

Результат один и тот же, и до настоящего времени нам не удалось доказать различия в

последствиях в зависимости от того, принимает в этих детских событиях большее участие

фантазия или реальность. Здесь опять-таки имеется одно из так часто упоминавшихся

дополнительных отношений;

это, правда, одно из самых странных, известных нам. Откуда берется потребность в этих

фантазиях и материал для них? Невозможно сомневаться в источниках влечений, но

необходимо объяснить факт, что каждый раз создаются те же фантазии с тем же содержанием.

У меня готов ответ, но я знаю, что он покажется вам рискованным. Я полагаю, что эти

прафантазии - так мне хотелось бы назвать их и, конечно, еще некоторые другие - являются

филогенетическим достоянием. Индивид выходит в них за пределы собственного переживания

в переживание доисторического времени, где его собственное переживание становится

слишком рудиментарным. Мне кажется вполне возможным, что все, что сегодня

рассказывается при анализе как фантазия,- совращение детей, вспышка сексуального

возбуждения при наблюдении полового сношения родителей, угроза кастрацией - или, вернее,

кастрация - было реальностью в первобытной человеческой семье, и фантазирующий ребенок

просто восполнил доисторической правдой пробелы в индивидуальной правде. У нас

неоднократно возникало подозрение, что психология неврозов сохранила для нас из древнего

периода человеческого развития больше, чем все другие источники.

Уважаемые господа! Вышеупомянутые обстоятельства вынуждают нас поближе

рассмотреть возникновение и значение той душевной деятельности, которая называется

фантазией. Как вам известно, она пользуется всеобщей высокой оценкой, хотя ее место в

душевной жизни остается невыясненным. Я могу вам сказать об этом следующее. Как вы

знаете, под воздействием внешней необходимости Я человека постепенно приучается оценивать

реальность и следовать принципу реальности, отказываясь при этом временно или надолго от

различных объектов и целей своего стремления к удовольствию - не только сексуальному. Но

отказ от удовольствия всегда давался человеку с трудом; он совершает его не без своего рода

возмещения. Он сохранил себе за это душевную деятельность, в которой допускается

дальнейшее существование всех этих оставленных источников наслаждения и покинутых путей

его получения, форма существования, в которой они освобождаются от притязания на

реальность и от того, что мы называем <испытанием реальностью>. Любое стремление сразу

достигает формы представления о его исполнении; несомненно, что направление фантазии на

исполнение желаний дает удовлетворение, хотя при этом существует знание того, что речь идет

не о реальности. Таким образом, в деятельности фантазии человек наслаждается свободой от

внешнего принуждения, от которой он давно отказался в действительности. Ему удается быть

еще попеременно то наслаждающимся животным, то опять разумным существом. Он не

довольствуется жалким удовлетворением, которое может отвоевать у действительности.

<Обойтись без вспомогательных конструкций вообще нельзя>,- сказал однажды Т. Фонтане.

Создание душевной области фантазии находит полную аналогию в организации

<заповедников>, <национальных парков> там, где требования земледелия, транспорта и

промышленности угрожают быстро изменить до неузнаваемости первоначальный вид земли.

Национальный парк сохраняет свое прежнее состояние, которое повсюду в других местах

принесено в жертву необходимости. Там может расти и разрастаться все, что хочет, даже

бесполезное, даже вредное. Таким лишенным принципа реальности заповедником и является

душевная область фантазии.

Самые известные продукты фантазии - уже знакомые нам <сны наяву>, воображаемое

удовлетворение честолюбивых, выражающих манию величия, эротических желаний,

расцветающих тем пышнее, чем больше действительность призывает к скромности или

терпению. В них с очевидностью обнаруживается сущность счастья в фантазии, восстановление

независимости получения наслаждения от одобрения реальности. Нам известно, что такие сны

наяву являются ядром и прообразами ночных сновидений. Ночное сновидение, в сущности, не

что иное, как сон наяву, использованный ночной свободой влечений и искаженный ночной

формой душевной деятельности. Мы уже освоились с мыслью, что и сны наяву не обязательно

сознательны, что они бывают и бессознательными. Такие бессознательные сны наяву являются

как источником ночных сновидений, так и источником невротических симптомов.

Значение фантазии для образования симптомов станет вам ясно из следующего. Мы

сказали, что в случае вынужденного отказа либидо регрессивно занимает оставленные им

позиции, на которых оно застряло в некотором количестве. Мы не отказываемся от этого

утверждения и не исправляем его, но должны вставить промежуточное звено. Как либидо